Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

сколько еще погибло дальше и в гаоляне, неизвестно. Их никто не трогал. Полежат до рассвета, потом стащат в яму. Дорого дался им этот набег.

Землянка, та самую, в которой держали раненых вперемешку с больными, теперь мне не понравилась ещё больше, чем при первом взгляде. Низкая, тесная, накат из жердей и гаоляна, и с этого наката сыпалась сверху сухая труха, глина и черт знает что еще. Оперировать тут было всё одно что класть человека на навозную кучу и резать. Я быстро обезболил, перевязал, чтоб не истекли кровью, но для большего это место не подходило.

— Кузьма Лукич, — сказал я. — Где у вас самая большая землянка? Сухая, высокая, чтоб встать можно во весь рост и сверху не сыпалось. Есть такая?

— Это интендантская будет, — ответил он не сразу. — Поручика Дёмина хозяйство. Он офицер при обозе. Провиант там, медикаменты, все, что нужно. Высокая, верно. Накат двойной, сухо. Дёмин её бережёт пуще глаза. Сам ее благоустраивал, хоть и не офицерское это дело.

— Ведите.

Поручик Дёмин нашёлся прямо у своей землянки. Маленький, чистый и аккуратный даже здесь, в этой грязи, с реденькими светлыми усиками. Рядом стоял штабс-капитан, коренастый, обветренный докрасна, с сиплым простуженным голосом. Корнев, ротный, подсказал мне фельдшер.

— Мне нужна ваша землянка, — сказал я Дёмину без предисловий, быстро представившись. Ходить вокруг да около бессмысленно, не поможет. — Под операционную. Надо все вынести. Надо оперировать людей, иначе они умрут.

Дёмин от такой наглости уставился на меня так, будто я попросил его застрелиться.

— Что? Вынести? Вы с ума сошли? Это провиант. Это сухари, крупа, спирт под печатью, это всё под отчётом, я за каждый фунт головой отвечаю. У нас есть место для лечения, извольте заниматься там.

— А я за людей отвечаю. У меня те, которые до утра не доживут, если их резать в той вшивой яме. Мне нужно место, где можно встать, повесить лампу и натянуть под накатом чистый брезент, чтоб сверху в развороченный живот не сыпалась глина и насекомые.

— Брезент, — сипло сказал штабс-капитан Корнев и усмехнулся. — Тут, доктор, порядки особые. Госпиталей не положено. Кто умрет, тот и так умрет. О нас тут забыли. Мы все одной ногой на том свете.

Я понял, что так мы простоим до рассвета. Спорить с ними дальше смысла не имело.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда я иду к подполковнику.

Лихарёва я нашел у него. Он выслушал он меня, сидя на снарядном ящике, и некоторое время молчал, тёр серую щетину ладонью.

— Демин будет недоволен, — усмехнулся он.

— Да, упёрся. Потому я и здесь.

— А если палатку поставить? Временно хотя бы? А потом разберемся?

— Не получится. Будет холодно, холоднее, чем в землянке. Палатку вообще сложно протопить, а здесь тем более. К тому же начнет скапливаться вода наверху. Много чего плохого.

— Брезент тебе зачем в землянке натягивать? Блажь столичная?

— Не блажь. С наката сыплется грязь прямо в открытую рану. Брезент ее перехватит. Натяну под потолком, как полог, и буду оперировать.

Лихарёв посмотрел на меня, в сторону, потом снова на меня.

— Бери землянку. Дёмину скажу сам. Провиант пускай к артиллеристам перенесёт, у них место есть. — Он грузно поднялся. — Только уж ты, доктор, лечи хорошо. Сможешь?

— Смогу.

Дёмин землянку отдал почти что с ненавистью. Солдаты вытаскивали наружу ящики, мешки, бочонки и оттаскивали вдаль. Поручик неподвижно стоял рядом. Корнев ушёл к себе и больше не показывался. Мол, разбирайтесь сами.

Землянка и впрямь была хороша, по здешним меркам. Высокая, в полный рост, накат плотный, в два слоя жердей, и пол кто-то когда-то застелил досками от тех же снарядных ящиков, так что под ногами не хлюпало. Я велел вымести её начисто, и пока мели, мы с Кузьмой Лукичом и двумя младшими фельдшерами натянули под накатом чистый брезент. Привязали за углы, посередине провисло, ну и пускай, главное, что сверху теперь ничего не падало. Получилась эдакая палатка в землянке.

Стол здесь был, и подходящий. Я застелил его клеёнкой. Карбидную лампу я привёз с собой, и теперь она пригодилась. Залил воды в резервуар, открыл капель на карбид, и через минуту она засветила ярко, не жёлтым керосиновым огоньком, при котором тут привыкли. Керосиновую «летучую мышь» с жестяным рефлектором, я поставил с другого боку, и ещё велел принести начищенный медный таз (он здесь нашелся), поставить отражателем. Стало светло почти как днём. Для того, что мне предстояло, этого хватит.

Инструменты я прокипятил в своём жестяном стерилизаторе на спиртовке. Руки я тщательно вымыл сам и заставил вымыть фельдшера, потом обработал спиртом.

— Кто первый? — спросил Кузьма Лукич, закатывая рукава.

— Живот, — сказал я. — С животом ждать нельзя. И так времени много потеряли непонятно на что.

Первым на стол лёг рядовой Пахомов. Молодой, лет двадцати, с серым лицом и запавшими глазами. Штык вошёл ему ниже пупка, справа, и рана была небольшая на вид, аккуратная щель. Но под ней, внутри, штык распорол кишку, и теперь содержимое кишки выходило в брюшину, и если ничего не делать, парень к вечеру умрет от перитонита. В бреду, держась за живот.

Хлороформ, к моему удивлению, здесь оказался, как и кое-что еще, даже сыворотка от столбняка. Мой предшественник смог выбить у начальства. Хороший, видно, человек. Пробыл здесь недолго, буквально две недели, пытался наладить медицину, но не успел.

Я наложил Пахомову на лицо маску Эсмарха — проволочную рамку с марлей, и стал капать, по капле, считая дыхание. Кузьма Лукич держал голову. Парень посопротивлялся, забормотал, потом обмяк, и веки перестали дрожать.

Теперь скальпель.

Я повёл разрез по средней линии, ниже пупка, вскрыл брюшину. Вывел петли тонкой кишки наружу, на тёплую смоченную салфетку, и стал перебирать их петля за петлёй, ища дыры. Нашёл две. Штык прошёл навылет через сложенную петлю, и вышло два отверстия с рваными краями, и из них сочилось. Я обрезал края до чистого, ушил оба в два этажа частыми стежками. Потом промыл брюшную полость тёплым солёным раствором, который Кузьма Лукич кипятил мне тут же и лил из жестяной кружки, а я вычерпывал и осушал салфетками. К нижнему углу раны подвёл марлевый выпускник, на случай, если осталось что-то, чего я не увидел. Брюшную стенку зашил послойно.

Всё это заняло у меня без малого час. Спина к концу не разгибалась (преувеличиваю), но парень дышал, пульс держался, и я впрыснул ему противостолбнячной сыворотки, потому что штык был в той же грязи, что и всё тут. Столбняк в такой ране дело обычное.

— Жить будет? —