Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

дым, серый, низкий, нехотя расползался в сыром воздухе и не желал рассеиваться.

Участковый дом встретил меня холодом. В коридоре, на моё несчастье, торчал Завьялов. Он кинулся ко мне, едва завидел.

— Доктор! Вадим Александрович! Вы уже слыхали, что ночью-то делалось? — Он размахивал руками, глаза у него горели. — Война! Форменная война была! У реки! Жандармы, говорят, хунхузов положили целую армию! Сам японский микадо им бомбы слал, чтоб, значит, склады наши на воздух! Весь город нынче гудит, только и разговору. Вон, поглядите в окно, дым от пальбы ещё стоит, не разошёлся! И пушки, сказывают, палили! Среди ночи! Вы-то слышали пушки?

— Да что вы говорите. Надо же. — Я зевнул. — А я, представьте себе, спал как убитый. Всю ночь, а под утро пошел по делам. Дорога вымотала вконец, я и не помню, как голову на подушку уронил. Ни единого выстрела не слышал. Вот ведь спал.

Завьялов уставился на меня с искренним сожалением. Такая ночь, такие события, а человек проспал.

— Эк вас, — сказал он наконец, разочарованно качая головой. — Крепкие же у вас нервы, Вадим Александрович. Тут полгорода на ногах, а вы спите. Я бы так не сумел.

— Дорога, — сказал я и снова зевнул. — От дороги, голубчик, и не так уснёшь.

Я кивнул ему и ушёл к себе. Запер дверь. Вынул кольт, положил на стол, стащил сапоги, разделся и упал на кровать и мгновенно заснул.

* * *

Сложнейший дипломатический, правовой и информационный фон Русско-японской войны.

1. Дипломатический парадокс: Нейтралитет Империи Цин

Уникальность Русско-японской войны заключалась в том, что две империи воевали на территории третьего государства (Китая), которое официально объявило о своем строгом нейтралитете. Российский МИД прилагал колоссальные дипломатические усилия, чтобы удержать Пекин от вступления в войну на стороне Японии. Если бы жандармы или войска в тыловом городе без суда и без доказательств расстреляли 200 китайских подданных, это стало бы прямым актом агрессии против мирного населения нейтральной страны. Правительство императрицы Цыси, подогреваемое японскими советниками, могло использовать этот инцидент как повод для объявления войны или, как минимум, для официального требования вывести русские войска из зоны КВЖД.

2. Харбин не был просто станцией или грязным поселком. Это был фактический центр русской администрации в Маньчжурии, огромный, быстро развивающийся город. В Харбине постоянно находились иностранные военные агенты (атташе), дипломаты, коммерсанты и иностранные журналисты. В 1904 году Российская империя проигрывала информационную войну вчистую. Общественное мнение и пресса Великобритании и США были открыто прояпонскими и антирусскими. Западная пресса рисовала Японию как «цивилизованного Давида», а Россию — как «варварского, деспотичного Голиафа». Если бы новость о расстреле двухсот рабочих-землекопов попала на страницы лондонской «Таймс» или «Нью-Йорк Трибун», разразился бы грандиозный международный скандал. Это было бы подано как хладнокровная бойня, «очередное зверство русских мясников». Самое главное: такой скандал мог лишить Россию возможности получать кредиты во французских и американских банках, на которые, по сути, и велась война.

* * *

Глава 22

Вечером меня поднял голод. Отоспаться толком не вышло, провалялся полдня в духоте и в дреме, из которой выходишь разбитым сильнее, чем ложился. Кухмистерская при доме к этому часу закрылась, в комнате хоть шаром покати, и я решил сходить поесть по-человечески. Деньги были. Заодно и проветриться.

«Ориент» стоял на бойком месте, в каменном доме с зеркальными окнами, и, как я понял, держал марку лучшего в этой части города. Внутри горели лампы, гудел оркестр, половые в белом сновали между столиками. Публика собралась пестрая. Офицеры, интенданты, господа при бриллиантовых заколках и при дамах, причем это были явно не жены. Война кормила всех, и все ели в три горла.

Усадили меня в углу, у колонны. Место удобное, зал перед глазами. Я заказал расстегаи, белого амура и бульон. Вина или чего-то еще алкогольного не взял. Половой глянул было с легким недоумением, мол, господа за такими столами пьют, но промолчал и убежал.

Еду принесли быстро. Рыба оказалась хороша, расстегаи горячие, бульон наваристый. Я ел не спеша и старался ни о чем не думать. Получалось так себе, но я старался. В голове еще стоял пушечный грохот, и мерещилась физиономия лезущего в окно хунхуза. Ну да ладно. Все проходит, и это пройдет. Так что я сидел, жевал и глядел в зал, призывая себя наслаждаться спокойствием.

А за соседним столом, наискосок, шумела компания пехотных. Человек пять и гора бутылок. Гуляли, видать, давно и от души. Один голос покрывал остальные. Прапорщик. Молодой, рослый, плечистый, с красным от вина лицом и шеей в три обхвата. Из тех, что в деревне быков под уздцы заворачивают. Мундир сидел на нем, как на корове седло. Крючок у ворота расстегнут, портупея сбилась набок, погон смят. Видно было сразу, человек из запасных, мобилизованных, вчера из лавки, а сегодня ваше благородие. Вот оно, счастье.

Я бы и внимания не обратил. Гуляют люди, ну и пусть гуляют. Война, кто как снимает стресс. Не мое дело.

Но тут прапорщик встал. Качнулся, пошел мимо меня и своим тяжелым боком налетел на мой стол. Не задел, а именно навалился. Стол подскочил, бульон чуть не выплеснулся через край.

Прапорщик оглядел сделанный им разгром мутным глазом и не подумал извиниться. Напротив.

— Сидят тут, — сказал он громко, на весь угол. — Расставили столы, не пройти.

Я посмотрел на него.

— Вы бы, прапорщик, научились мундир носить, — сказал я. — Вы в нем как мужик в чужом сюртуке на свадьбе. Идите, проспитесь, и не толкайте чужие столы, если ходить еще не выучились.

В углу стало тихо. Соседи притихли, кто-то даже привстал поглядеть.

Прапорщик не сразу понял. Стоял, моргал, переваривал. Потом до него дошло, и лицо у него пошло пятнами, налилось багровой краской от ворота до корней волос. Шея вздулась. Кулачищи сжались сами собой.

— Ты… — выдавил он. — Ты что сказал? Мне? Да я тебя…

— Бугаев! — крикнул ему кто-то из его компании, похоже, желая его остановить.

— Бугаев! — подхватил он, будто фамилия придала ему сил. — Прапорщик Бугаев! Ты меня оскорбил, слышишь? Я дворянин! Я этого так не оставлю! Дуэль! Слышишь, ты? Стреляться будем!

Он орал на весь зал. Оркестр как раз смолк между номерами, и крик его повис в наступившей тишине, нелепый и пьяный. Дамы за дальними столами поворачивались, шептались. Половой замер с подносом.

Дворянин он был, может, и без году неделя, выслужил перед войной, но кричал про это изо всех сил.

Я подцепил вилкой кусок амура.

От компании отделился другой офицер.