Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Поручик, постарше Бугаева и заметно трезвее, с лицом озабоченным и недовольным. Он придержал прапорщика за локоть, что-то шепнул ему, тот мотнул головой, не желая униматься. Тогда поручик подошел ко мне. Остановился, вытянулся, чуть ли не щелкнул каблуками.

— Поручик Кравцов, — представился он. — Я при господине прапорщике. Дело приняло оборот, требующий, как вы понимаете, известных формальностей. Извольте назвать себя. Для передачи рапорта по команде.

— Дмитриев, Вадим Александрович, — сказал я, не вставая. — Зауряд-врач, при Красном Кресте. Стою в участковом доме у Пристани, угловая комната во втором этаже. Найти просто, спросите доктора, всякий укажет. Я к вашим услугам в любой час, поручик. Хоть завтра, хоть когда угодно.

Кравцов чуть приподнял бровь на слове «зауряд-врач». Запомнил, кивнул, повторил адрес про себя, шевельнув губами.

А Бугаев, услышав, расхохотался. Громко, раскатисто, от души.

— Лекарь! — выговорил он сквозь смех, тыча в меня пальцем. — Господа, он лекарь! Костоправ! Тем хуже для него, господа, тем хуже!

Компания снова загоготала, на сей раз с облегчением. Свой человек в безопасности, обидчик не им чета, маленький лекаришка.

— Вам бы сначала протрезветь, прапорщик, — сказал я ему — Идите спать.

Он хотел еще что-то рявкнуть, но Кравцов перехватил его и развернул к столу. Компания опять зашумела. Оркестр заиграл снова, причем что-то бравурное, и зал постепенно вернулся к прерванному веселью.

Я доел. Подозвал полового, расплатился, оставил на чай.

Разозлился только на улице, на сыром вечернем воздухе.

Ну вот. Опять! Сидел бы тихо, ел свою рыбу, глядел в тарелку. Так нет же. Не утерпел. Язык, чтоб его. Кто тебя за язык тянул? А теперь рапорт по команде, формальности, и вся эта дурацкая дуэльная машина закрутится. Из-за чего? Вообще из-за ничего.

Ладно. Что сделано, то сделано. Дворянин, дуэль, сатисфакция. Поглядим, чем кончится. Может, проспится и забудет. А может, и нет.

Я поднял воротник и пошел к себе.

* * *

Рапорт лег на стол подполковника Тарусова к полудню, и испортил ему весь обед.

Аркадий Петрович Тарусов, председатель суда общества офицеров, человек немолодой и много чего повидавший, читал бумагу дважды. Первый раз вскользь, второй — тщательно. Бумага была составлена по всей форме, почерком старательным, хотя и с кляксами, и в ней прапорщик Бугаев, считая себя публично и тяжко оскорбленным неким зауряд-врачом Дмитриевым в ресторане «Ориент» при многих свидетелях, просил суд общества офицеров рассмотреть дело и признать за ним право на удовлетворение оружием.

Тарусов положил бумагу, снял пенсне и потер переносицу.

— Господи, — сказал он в пустой кабинет. — За что ты послал мне этого болвана.

Он был зол, и злость его имела причину. Японец напирал, и каждый день с фронта приходили цифры, от которых становилось тошно. Раненых везли тысячами, врачей не хватало отчаянно, на дивизию приходилось столько медиков, что хоть плачь, и за каждого хирурга теперь держались, как за золото. А тут извольте. Боевой, с позволения сказать, прапорщик, которого и под пулю-то еще не водили, желает застрелить врача. Во время войны, когда этот самый врач, может быть, через неделю ему же, Бугаеву, будет потроха обратно в живот укладывать.

Дверь без стука отворилась, и вошел полковник Загорский, командир полка. Грузный, седоусый, с лицом, которое за тридцать лет службы научилось не выражать ничего лишнего (то есть не выражать ничего вообще). Он бросил взгляд на бумагу в руке Тарусова и на самого Тарусова.

— Что это вас перекосило, Аркадий Петрович? Черта в окне увидели?

— Хуже, Иван Фомич. Дурака увидал. Нашего, полкового. Полюбуйтесь.

Загорский взял бумагу, прочел, шевеля губами, и хмыкнул. Долго молчал.

— Бугаев, — с отвращением проговорил он наконец. — Из запасных который. Я его помню. Здоров как бык… Это он с лекарем сцепился?

— С зауряд-врачом. С красно-крестовым. Понимаете, что выходит, Иван Фомич? Эти господа нам теперь дороже родного отца. Я вчера в госпитале был. Там один доктор чуть ли не на сотню коек, не управляется. А прапорщик решил, что хирургов у нас избыток, можно одного и в расход.

— Так велить ему забрать рапорт, и дело с концом.

— Попробовать можно, но приказать тут не получится. — Тарусов надел пенсне. — Похоже, что уперся, как баран. Честь, пишет, оскорблена. И ведь по форме все верно, бумага составлена правильно, свидетели есть. Если суд откажет ему без причины, он накатает жалобу выше, ославит полк. С этой публики станется. Дворянин без году неделя, оттого и носится со своим дворянством как дурень с писаной торбой.

Загорский сел, положил руки на стол.

— Скверно, — сказал он. — Отпустить нельзя, порядок есть порядок. Знаете что, Аркадий Петрович. Тяните оба конца. Вызовите вы их обоих сюда, и прапорщика, и этого вашего врача. Поглядим на людей, послушаем. Может, врач сам пойдет на попятный, извинится для виду, тем и закончим. А не выйдет миром, будем думать дальше. Но чтоб стрелялись, очень не хочется.

— Вызову, — кивнул Тарусов. — Обоих, к шести.

Он придвинул чистый лист и обмакнул перо.

* * *

Мой сосед сидел у меня на единственном стуле и пил чай из своего стакана. Заварку уважал крепкую, до черноты. День стоял пасмурный.

Завьялов был в ударе. Накануне он съездил по дистанции, на какой-то разъезд, и вернулся полный новостей и впечатлений.

— Вы себе не представляете, Вадим Александрович, что на линии творится, — говорил он, прихлебывая. — Бардак-с. Натуральный бардак. Я приезжаю, а у них на разъезде два состава встали лбами на одной колее, и ни тот, ни другой ехать не может, потому что стрелочник запил, а смотритель в отъезде. И стоят. Вторые сутки стоят-с! И никто ничего. Я телеграфирую в управление, а мне в ответ такое, что и повторить совестно. У нас, доктор, не дорога, а недоразумение какое-то. Японец потому и бьет, что у нас дубовые головы везде.

Я слушал вполуха, кивал. Человек он был незлой и одинокий, выговориться ему надо было, а мне это ничего не стоило.

— А еще, доктор, я вам вот что скажу, — он понизил голос, хотя в комнате нас было двое. — Воруют. Воруют так, что небу жарко. Шпалы, рельсы, провиант, все что плохо лежит. Подрядчики с интендантами в обнимку, и все сыты. А солдат потом без сапог по морозу…

Договорить он не успел.

В дверь ударили. Жестко, кулаком, не как стучатся в гости. Завьялов вздрогнул, чуть не расплескал чай. Я встал, отпер.

На пороге стоял солдат с бляхой на груди, штабной вестовой. В руке он держал конверт. Большой, синий, казенной бумаги, с сургучной печатью на обороте.

— Зауряд-врач Дмитриев? — спросил он.

— Он