Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

сказал Ракитин коротко и встал, отряхивая колени. — Рыжий Лис собственной персоной. Сколько за ним гонялись. Жаль, что убит. Живым он был бы дороже мёртвого. Ну да чего нет, того нет.

Он постоял, глядя на убитого, потом отвернулся. И сразу же помрачнел снова, будто вспомнил о чём поважнее.

— Лис это полдела, доктор. Он зверь известный, лесной. Сам бы он на склад с шимозой не пошёл и людей бы так не выучил. Тут чужая рука. — Ракитин стал говорить тише. — При нём кто-то точно был. Японец. Офицер, инструктор. Без него вся эта затея не складывается, я это нутром чую. И он, доктор, скорее всего жив. Такие под пули первыми не лезут, у них работа другая. Сидит сейчас среди пленных, тихонький, в синей куртке, и лопочет по-китайски не хуже здешних.

— Так найдите его.

— Легко сказать. — Ракитин повёл рукой в сторону, где у стены, под штыками, сидела на корточках толпа пленных, человек сорок, не больше, всё, что осталось от двух сотен. — Вон они. Поди разбери. Все в одинаковых куртках, все грязные, все косые. Молчат или китайщину разводят. Японца от китайца на глаз не отличишь, ежели японец того не хочет. А этот точно не хочет.

Пленных заставили снять обувь и поставили перед ними двух заамурцев с фонарями. Я подошёл ближе. Ракитин шёл рядом, и видно было, что дело это ему привычное и не особо-то любимое.

— Раньше их по ногам ловили, — сказал он вполголоса. — У японца от ихней обуви, от деревяшек этих, большой палец на ноге отставлен, врастопырку, и между ним и вторым щель. У китайца такого нет, китаец в матерчатой туфле ходит, нога у него обычная. Бывало, разуешь, глянешь, и вот он, голубчик. Да только они умные стали. Прознали. Теперь, ежели японец идёт под кули, он этот палец загодя притягивает к другим, бинтует, нитку наматывает, чтоб не отставал. Разуешь его, а нога как нога. Не подкопаешься. Битый фокус, доктор. Не работает больше.

Но я слушал и шёл вдоль сидящих, глядел на ноги. Сорок пар босых ступней, грязных, мозолистых, разбитых. Шёл медленно, светя себе фонарём под ноги пленным, и они отворачивались, прятали глаза. И почти все ноги были обычные. Пальцы как пальцы, сжаты плотно, как у всякого, кто весь век ходит босиком или в тряпье.

Почти все. На одной я задержался.

Сидел он почти с краю, ничем не приметный, втянув голову в плечи, как все. Куртка, грязь, коса. И ступни как у прочих, пальцы вместе. Но между большим и вторым, у самого основания, такое впечатление, было что-то не так.

Я присел на корточки. Пленный не поднял головы.

— Надо посмотреть этого, — сказал я Ракитину.

— С чего вы взяли? — Подполковник нагнулся, поглядел. — Палец как палец. Сжат. Щели нет. Они теперь бинтуют, я же говорил.

— Бинтуют, но это не совсем может спасти. — Я взял ступню в руки не спрашивая согласия ее владельца. Пленный дёрнулся, заамурец схватил его за плечо.

— Глядите. — Я повернул ступню к свету. — Вот, на большом пальце. Видите полосу?

Я стер тряпкой грязь. По коже большого пальца, поперёк, у самого основания, едва заметно шла бледная вдавленная борозда. Чуть светлее остальной кожи, чуть продавленная вглубь. След от тугой перевязки.

— Это след, господин подполковник. От лигатуры. Он притягивал большой палец ко второму и держал так не один день. Кули себе палец не вяжет.

Ракитин хмыкнул.

— Складно. А ну как просто ногу натёр?

— Не натер. Глядите дальше.

Я раздвинул ему пальцы, развёл большой в сторону и поднёс фонарь к самому основанию, между пальцами. Пленный задышал чаще. Там, у корня большого пальца, кожа была не такая, как у всех. У китайца там кожа нежная, ходи он хоть босиком, хоть в обуви, потому что матерчатая туфля это место не трёт. А тут была пусть небольшая, старая, едва заметная, но мозоль. Такую набивает только одно. Узкий ремешок, который с малолетства режет ногу между большим и вторым пальцем. Ремешок от деревянной японской обуви.

— Мозоль, — сказал я. — Вот тут. У него с детства на ноге обувь с ремешком между пальцами. У китайцев такой обуви нет и не было.

— Похоже, — сказал Ракитин,

— Сейчас будет совсем похоже.

Я отпустил ступню, но саму ногу держал. Свободной рукой нащупал под коленом, в подколенной ямке, нужное место, мякоть, под которой проходит нерв. И ударил туда ребром ладони, коротко, сухо, как бьют молоточком по колену, только сильнее. Нога рефлекторно дёрнулась, голень подскочила, мышцы стопы на миг отпустило. И пока они были отпущены и человек не успел снова поджать пальцы усилием воли, большой палец сам собой отвалился в сторону. В своё привычное положение. Врастопырку, как ему и положено было от роду, с широкой щелью между ним и вторым.

— Вот, — сказал я. — Сам показал. Притягивай не притягивай, а мышца своё помнит. Двадцать лет в гэта не сотрёшь никакими перевязками.

Ракитин смотрел на эту ногу, на отвалившийся палец, и на лице у него проступало что-то вроде усмешки.

Он выпрямился, отступил на шаг, и вдруг рявкнул. Коротко, резко, по-японски. Слов я не понял, но интонацию ни с чем не спутаешь. Так на плацу подают команду.

И пленный немного дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но этого было достаточно. Он удержался, мгновенно справился с собой, но эффект неожиданности сыграл.

— Готов, — сказал Ракитин. — Вот ты и попался, голубчик. — Берите его отдельно, ребята. Связать, но не трогать, не бить, беречь как зеницу ока. Он дорого стоит. Он много чего расскажет.

Японца подняли, скрутили ему руки и увели в сторону. Он шёл прямо, не сутулясь больше, не семеня. Такое впечатление, что скрывать стало нечего. У двери он обернулся и поглядел на меня. Коротко, без злобы, даже скорее с любопытством.

Ракитин проводил его глазами, потом повернулся ко мне.

— Доктор, — сказал он. — Я нынче перед вами в двойном долгу. За склад и вот за это. Жандармское управление дороги вашей фамилии не забудет. И я не забуду. Понадобится что, идите прямо ко мне, минуя всех. Дверь будет открыта.

— Спасибо, — сказал я. — Пока ничего не нужно. Поспать, разве что.

Он засмеялся.

— Это да. Это всем нынче понадобится. Ступайте. Дальше без вас разберутся. И с ранеными бандитами.

Потихоньку начало светать. Я шел к себе. Харбин уже просыпался. На станции, за домами, загудел паровоз, ему отозвался другой. Где-то лязгали буфера, перекликались люди. Город начинал свой день и не знал ещё толком, какую ночь он проспал. Над пакгаузами тянулся