Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

самый.

— Вам. От суда общества офицеров. Велено в собственные руки и расписаться.

Я расписался в его книжке огрызком карандаша, взял конверт. Вестовой козырнул и затопал вниз по лестнице. Я закрыл дверь, вскрыл печать ногтем. Внутри был лист плотной бумаги с орлом, и на нем казенным слогом предписывалось мне явиться к шести часам пополудни, в собрание такого-то полка, по известному мне делу.

Завьялов вытянул шею, разглядел и орла, и синий конверт, и сургуч. И побледнел. Он, оказывается, прекрасно знал, что значит синий конверт от суда офицеров. Стакан он поставил, и рука у него дрогнула.

— Батюшки, — выговорил он шепотом. — Вадим Александрович. Это… это что же. Это суд чести? Дуэль? Вас вызвали? Господи, да вас же застрелят! Они же все стрелки, душегубы, им человека убить что высморкаться! За что? Что вы натворили?

— Да ничего особенного, — сказал я, бросая повестку на стол. — Пьяному дураку высказал все, что думал, в ресторане. Он обиделся.

— Нагрубили? И из-за этого… стреляться? — Завьялов схватился за грудь, нашарил сердце. — Ой, плохо мне. Вадим Александрович, голубчик, да вы соглашайтесь на мировую! Извинитесь! Бог с ней, с гордостью, жизнь дороже! У них рука набита, а вы человек штатский, мирный, доктор! Он же вас как куропатку!

Я снял с гвоздя сюртук и надел. Оглядел себя в зеркале, поправил воротник.

— Илья Матвеевич, не хороните меня раньше срока, — сказал я. — Допейте чай, пока горячий. И не волнуйтесь так, вам вредно. Схожу, послушаю, что скажут. Может, и до стрельбы не дойдет. А если дойдет, так посмотрим, кто кого.

Завьялов глядел на меня, как на покойника, который почему-то еще ходит и разговаривает.

Я застегнул сюртук. Был спокоен, потому что ничего другого не оставалось.

* * *

Бугаев стоял перед командиром полка навытяжку, но не отступал от своего.

Полковник Загорский второй раз за разговор повышал голос, чего он не любил, и от этого злился еще больше. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и с отвращением смотрел на прапорщика.

— Я тебе русским языком говорю, болван, — говорил он. — Забери рапорт. Сегодня же. Найди этого врача, поднеси ему стакан, помирись скажи, был пьян, погорячился, дело житейское. Он человек не злой, простит. И разойдетесь по-доброму. Война на дворе, прапорщик. Война! Тебе через две недели роту в бой вести, а ты дурью маешься.

— Никак нет, господин полковник, — отвечал Бугаев, упрямо глядя прямо перед собой. — Не могу.

— Что значит не можешь?

— Оскорблен я. Публично. При господах офицерах, при дамах. Он сказал, будто я мундир носить не умею. Меня оскорбил, дворянина! Этого простить нельзя, по чести нельзя. Закон за меня. Имею полное право требовать удовлетворения. А ежели суд мне в том откажет, ежели меня в полку засмеют, я такого позора не снесу. Подам в отставку. И всем расскажу, как в нашем полку дворянской чести цена грош. Дойду до самого верха, до его превосходительства дойду.

Загорский глядел на него и думал, что выпороть бы этого дворянина на конюшне, как в дедовские времена, было бы и проще, и полезнее для службы. Но увы, теперь не получится.

— Дворянин, — повторил полковник с тяжелым презрением. — Грамоту-то когда выправил, дворянин? В прошлом году? Дед твой небось лаптем щи хлебал.

Бугаев побагровел.

— А хоть бы и в прошлом году. Дворянство оно и есть дворянство. Хоть вчерашнее, хоть от Рюрика. Закон один для всех.

Тут, как ни досадно было полковнику, крыть оказалось нечем. Прапорщик был кругом дурак, но букву закона знал. А та была, увы, за него.

* * *

Тарусов принял меня в маленьком кабинете при собрании, до начала заседания. Усадил, оглядел внимательно, не без удивления. Видать, ждал перепуганного докторишку, а увидал человека спокойного, который сел, положил руки на колени и ждал, что скажут.

— Стало быть, вы и есть тот самый доктор, — сказал он. — Натворили вы дел, Вадим Александрович.

— Я ему всего лишь посоветовал научиться носить мундир, — сказал я. — Не думал, что это так его заденет.

— Задело, как видите. — Тарусов побарабанил пальцами по столу. — Не буду ходить вокруг да около. Дуэль эта никому не нужна. Мне в особенности. Полк идет на фронт, врачей у нас раз-два и обчелся, а вы, как я понимаю, хирург, и не из последних. Терять вас из-за пьяной свары мне совсем не хочется. Война, доктор. Кровь рекой течет, и каждые руки на счету.

— Я это понимаю не хуже вашего, — сказал я.

— Понимаете. Вот и хорошо, что понимаете. — Он подался вперед. — Тогда давайте по-человечески. Прапорщик, он, конечно, болван, но болван настойчивый. Уперся и закон трясет. По форме все верно, отказать ему я не могу, иначе он мне такого наворотит, что после не разгребешь. Так может, вы пойдете навстречу? Извинитесь для виду, при свидетелях. Двух слов хватит. Сожалею, мол, был неправ, погорячился. И разойдемся миром, и все целы.

Я молчал. Извиняться перед пьяным дебилом мне не хотелось. Хотя и стреляться с ним — тоже.

И в эту самую минуту дверь приотворилась, и в щель просунулся молодой человек. Поручик, тонкий, в пенсне, с папкой под мышкой, с хитрым выражением лица, какое бывает у людей, которым на ум только что пришла удачная мысль и теперь ее надо срочно выложить.

— Аркадий Петрович, прошу прощения, — заговорил он быстро. — Я тут поднял кодекс, посидел над бумагами, и, кажется, у нас выход. Поручик Лазовский, военно-судебное ведомство, — бросил он мне на ходу, кивнув и вспомнив, что не представился. — Дело-то в чем. Вы ведь, доктор, при Красном Кресте?

— При Красном Кресте.

— Врач по Женевской конвенции лицо неприкосновенное. Некомбатант. Не строевой, не сражающийся. Вы, можно сказать, в каком-то смысле и оружия носить не вправе по своему положению, ваше дело раненых лечить, своих ли, чужих ли, без разбора. — Он говорил, листая папку. — А раз так, то принудить вас к поединку на пистолетах суд попросту не может. Это будет не дуэль, господа, это будет убийство безоружного. Заведомое. Ни один кодекс такого не дозволяет, ни Шатовиллар, ни Микулич. Суд чести себя на весь свет опозорит.

Тарусов слушал, и лицо его прояснялось.

— Так-так, — сказал он. — Это уже кое-что. Значит, пистолеты долой.

— Долой, Аркадий Петрович. Никак нельзя.

— А прапорщик? Он-то удовлетворения требует. Отказать ему мы совсем мы не можем, наверное… Он потребует без пистолетов. Черт его знает, как тут!

— Да, — Лазовский кивнул, — тут и хитрость. Суд чести вправе сам назначить род оружия и условия, это его право, не дуэлянтов. Что-то тут надо