Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

вразвалку, с толстой папкой под мышкой. С нами шли двое его людей, оба молодые, неприметные, в простых тужурках, с белыми повязками на рукавах. Вся наша компания выглядела весьма убедительно. Положено проверять — вот и пошли, куда деваться. А так желания никакого.

— Главное, держитесь просто, — инструктировал я их по дороге. — Санитар не таращится по сторонам, он смотрит, нет ли сыпи да вшей, и морщится. Ему всё надоело. Зайдём, я буду глядеть людей, спрашивать про все на свете. А вы смотрите аккуратно.

Третий пакгауз стоял у самой реки, длинный, кирпичный, и перед ним раскинулась стройка. Насыпь, шпалы, кучи вынутой земли. Тут и впрямь будто копали. Бараки лепились в стороне, длинные дощатые сараи, крытые толем, и возле них толпился народ. Китайцы в синих куртках, в широких штанах, кто на корточках, кто прислонясь к стене.

Вот тут, ещё на подходе, у меня и засвербело под ложечкой.

Тут должен стоять шум. Землекопы орут, ругаются, смеются, кто-то спит в тенёчке, кто-то ест, кто-то режется в кости на медяки. В общем, жизнь. А тут как-то тихо. Не совсем, но все-таки. Работу, допустим, еще не начинали, потому что утро, но люди на улице почти что молчали. Никто не играл, не шутил, не смеялся. Лопаты были воткнуты в землю как попало, словно для виду.

К нам вышел китаец, видимо, старший здесь, с жидкой бородкой, в куртке почище прочих. Лицо плоское, гладкое, и улыбка приклеена. С ним толмач. Тот затараторил, закланялся. С чем пожаловали, дорогие гости, мы безмерно счастливы вас тут видеть.

Я объяснил. Санитарная комиссия дороги. На юге холера, по линии тиф, велено осмотреть все артели на предмет заразных. Простая формальность, не беспокойтесь, четверть часа, и мы уйдём. И двинулся к баракам, не дожидаясь, пока разрешат. Никто не спрашивает разрешения на казённое дело!

Старший дёрнулся было, да тут же сдержался. Понял, что упираться себе дороже. Залопотал что-то, заулыбался еще шире, повёл рукой, мол, милости просим, смотрите, у нас всё чисто. Быстро согласился. Честный артельщик стал бы ныть, что работа стоит, что время теряем. А этот сразу пустил.

Мы вошли.

В бараке было сумрачно, душно, пахло немытым телом, дымом. Нары в два яруса, тряпьё, котелки. Я пошёл вдоль нар, как и положено доктору, с важным и умным видом, наклоняясь к людям, оттягивая веко одному, другому, щупая лоб, спрашивая через толмача про жар, про ломоту. Люди отвечали послушно.

А я смотрел на руки. Брал руку будто пощупать пульс, а сам глядел на ладонь. У землекопа мозоль ложится поперёк ладони, у основания пальцев, от черенка лопаты, грубая, широкая.

А у некоторых (хотя и не у всех) мозоли были не там. Жёсткая кожа на сгибе указательного, на подушечке большого. Так набивает руку не лопата. Стрелковая мозоль, причем, такое впечатление, ее хотели свести какими-то отварами или черт их знает чем еще, потому что иногда светлели пятна на ладонях. А сами мозоли едва заметны.

Ракитин шёл за мной, при папке, и вид имел самый чиновничий. Прям в палату мер и весов его, под стеклянный колпак, и надпись «мелкий чиновник». Но я видел, как он скользит глазами по углам, и как у него под пенсне напряглась скула. Один из его людей нагнулся, будто поправить сапог, а сам заглянул под нары, в дальний угол, где тряпьё было свалено горой. Что он там высмотрел, я не знал, но обратно он распрямился медленно.

И еще глаза. Землекоп или простой крестьянин глядит на доктора со страхом или с тупым терпением. А эти глядели иначе. Тяжело. Снизу вверх, исподлобья, и в глазах ни страха, ни почтения. Не у всех, только у нескольких. Другие более или менее успешно притворялись. Но «не верю», как говорил Станиславский.

Я осмотрел сколько надо, велел толмачу передать, что заразных не нашли, что барак содержать в чистоте, что воду кипятить. Казенным голосом, насколько смог его изобразить. Затем мы вышли, не торопясь, как вошли. Я даже остановился у двери, записал что-то в книжечку. Старший провожал нас улыбкой и недовольными глазами.

Ворота стройки мы прошли спокойным шагом. И только когда бараки далеко скрылись за углом пакгауза, когда нас уже нельзя было видеть оттуда, Ракитин стянул пенсне и вытер лоб платком. Рука у него чуть дрожала.

— Ну, доктор, — сказал он сипло. — Снимаю шляпу. Двести землекопов, у которых под ногтями чище, чем у меня. Преувеличиваю, но все же. И всего несколько игральных костей на весь барак. Я китайца без костей в руках отродясь не видал, они режутся даже на каторге, даже перед казнью. А эти сидят, как в монастыре. Вы правы кругом. Дай им сегодня винтовки, и завтра мы тут кровью умоемся.

Он сунул платок в карман и поглядел на меня уже другими глазами, без буравчиков. Я хотел сказать, что так не узнаю его, но передумал.

— Идём в управление. Будем думать.

…Карту разложили на большом столе. План пакгаузов, путей, бараков. Ракитин водил по ней карандашом, и теперь это был не помятый невыспавшийся чиновник, а хитрый и умный человек на своём месте, который знает дело назубок. Меня оставили в кабинете. Наверное, решив что я что-то смогу еще припомнить.

— Сначала определимся, что делать, — сказал Ракитин всем присутствующим, — а потом я доложу, кому надо. Если есть возможность продумать все самим — надо это делать. Мозги генералов думать не приучены. Преподнесем на блюде план операции — пусть одобрят, а остальное не их дело.

— Короче, первое и главное, — добавил он, постучав карандашом по воротам стройки. — Телеги пропустить. Слышите, господа? Ни на въезде, ни на путях не трогать. Пусть проедут к баракам как ни в чём не бывало. Возьмём их тогда, когда они полезут в телеги. С поличным. У нас будет совсем чуть чуть времени, когда оружие будет почти у них, но воспользоваться им они не успеют. Чтоб потом не кричали, что мы здесь мирных людей постреляли, чтоб не начался международный скандал.

Трое его офицеров кивали. Один помечал что-то в книжке.

— Дальше. — Карандаш пополз к соседним пакгаузам, тем, что стояли по бокам от бараков. — Огневой мешок. Сюда, на крыши, за углы, в проходы, в окна — людей. Осторожно, чтоб не заподозрили. Как стемнеет. Двор ляжет под перекрёстный огонь целиком. Как начнётся, бьем со всех сторон, им и деться будет некуда. У заамурцев здесь есть «Мадсен», с ним удобно, его легче пронести так, что никто не заметит.

— А