Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

для нас бедой.

— Понимаю.

— Возможно, Дмитриев сам выведет нас к тому месту, где прячут мальчишку. А дальше будет видно.

Григорий Семёнович надел шляпу и коротко кивнул.

* * *

* * *

Глава 14

За Адой я заехал около семи. Кучер остался ждать на улице, а я поднялся на ее этаж по уже ставшей хорошо знакомой лестнице с облупившимися перилами.

Она открыла сразу, не спрашивая, кто за дверью. На ней было темно-зеленое платье с высоким воротником и камея на шее. Ада готовилась к вечеру.

— Я опоздал?

— Нет, что ты.

Комната за ее спиной выглядела так, будто по ней прошелся небольшой вихрь. На стуле громоздились платья, на столе стояла раскрытая пудреница, рядом лежала тетрадь, вероятно, со стихами, заложенная карандашом.

— Мне нужна еще минута.

Минута растянулась на десять. Ада дважды меняла брошь, один раз переколола волосы и долго искала перчатки, которые обнаружились под подушкой. Я стоял у окна и разглядывал корешки книг на полке. Бодлер, Верлен, Бальмонт. Сологуб. Тонкий сборник без обложки. Куда-то она подевалась.

— Готово, едем.

На лестнице она взяла меня под руку. Каблуки простучали по ступеням. Внизу пахло мокрым камнем.

Кучер уже дремал на козлах. Лошадь переступала копытами по мостовой. Октябрьский вечер стоял сырой, без ветра, фонари горели желтым. Я помог Аде подняться в коляску, сел рядом. Она подвинулась ближе, чем требовали приличия. Гораздо ближе. Но я совершенно не против. И черт с ними с приличиями.

— Сегодня будет Волошин, — сказала она так, как говорят о втором пришествии. — Максимилиан Александрович. Он только что из Парижа.

— Я помню.

— Ты должен его услышать. Это совсем другое. Не Блок, не Бальмонт. Он не лучше и не хуже, но он читает, и ты видишь горы, и море, и храмы древних богов.

Я кивнул.

Коляска покатила по мостовой. Та была мокрой после дневного дождя, колеса шуршали по булыжнику.

— Там, помимо других, будут новые люди, — Ада заправила выбившуюся прядь под шляпку. — Реалисты. Студенты с политическими идеями. Они считают нас бездельниками.

— А вы?

— А мы считаем их варварами. Эта любовь взаимна.

Квартира вдовы Бартеневой на Кирочной мне тоже уже знакома… и никуда с момента ее прошлого посещения не переместилась. Тот же подъезд, та же крутая лестница, тот же коврик перед дверью. Но внутри сегодня немного иначе. Народу набилось вдвое больше, чем в прошлый раз. Воздух стоял сизый от папиросного дыма. Стулья расставлены рядами, как в маленьком театре. У дальней стены теперь была устроена импровизированная сцена: мебель сдвинута, пустое пространство.

Бартенева встретила Аду поцелуем в обе щеки.

— Деточка, я так рада. А это ваш… извините, лицо помню, а имя вылетело из головы.

— Мой друг, Вадим.

— Очень приятно. Проходите, проходите. Бутерброды на столике, чай в самоваре.

В гостиной я насчитал человек под сорок. Лица в основном незнакомые. Публика явно делилась на несколько лагерей, и это бросалось в глаза. Справа, ближе к окнам, сидели парни с длинными волосами, девушки в темных платьях с крупными медальонами. Некоторые курили папиросы в мундштуках. Одна дама в лиловом тюрбане читала что-то вслух подруге, та театрально закатывала глаза.

Слева, у двери в кухню, стояли кучкой человек семь-восемь совсем другого сорта. Короткие стрижки, на некоторых даже косоворотки, у одного на груди красный бант, небрежно заткнутый под жилет. Студенты, такое впечатление. Те самые, о которых говорила Ада. Лица сосредоточенные, голоса самоуверенные. Один из них, рыжий и широкоплечий, сидел на подоконнике, болтая ногой, и оглядывал гостиную с выражением человека, случайно сюда забредшего.

Ада потянула меня за рукав.

— Пойдем, я тебя познакомлю.

Следующие несколько минут я жал руки, кивал, запоминал и забывал имена. Некто Вершинин, критик из «Мира искусства», лысоватый и нервный, со странной привычкой потирать мочку уха. Поэтесса Лидия Столярова, лет тридцати, высокая, с резким профилем и громким голосом, которая тут же принялась расспрашивать меня о моем отношении к «новому идеализму». Я ответил что-то уклончивое. Молодой человек по фамилии Громов, издатель маленького журнала «Зеленый луч», тираж которого, как мне шепнула на ухо Ада, не превышал сотни экземпляров. Он подарил Аде номер с ее стихами. Она приняла его так, будто ей вручили орден.

Студенты знакомиться не рвались. Рыжий с подоконника только мрачно кивнул мне издалека.

Бартенева звякнула ложечкой по стакану. Шум утих.

— Господа, мы начинаем. Первой читает Лидия Столярова.

Та встала, прошла на «сцену». Побледнела. Откашлялась. Раскрыла тетрадь.

Она читала тихо, почти шепотом, и это заставляло наклоняться вперед, чтобы расслышать. Стихи были о туманах, о бледных цветах, о крови, капающей на белый мрамор. Что-то про отраженье в темной воде и голоса, зовущие с того берега. Стихи были красивые. Пожалуй, слишком красивые. Как фарфоровая чашка, которой не пользуются.

Часть публики вздыхала. Дама в лиловом тюрбане прижала руки к груди. Вершинин кивал ритмично, как метроном. Лидия закончила, и ей захлопали.

Из угла, где сидели студенты, кто-то громко фыркнул. Рыжий на подоконнике скрестил руки на груди и покачал головой. Поэтесса этого не заметила. Или сделала вид.

Ну а мне понравилась ее искренность. Лидия явно верила в каждое слово, и это подкупало, даже если слова складывались в нечто, от чего мой внутренний цинизм морщился и хотел ехидно прокомментировать.

А вот вторым вышел тот самый рыжий студент с подоконника. Илья, так его представила Бартенева. Фамилию она то ли забыла, то ли не знала.

Он не стал открывать тетрадь. Сунул руки в карманы, расставил ноги пошире и начал читать наизусть. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Стихи были совсем другие. Рубленые, короткие строчки. Про заводскую трубу, которая дымит над голодными. Про стачку, про околоточного, который бьет сапогом по ребрам. Про руки, которые когда-нибудь сожмут кулаки.

Горький из него не получился. Слишком прямолинейно, слишком много лозунгов. Но читал он с такой злостью, что в комнате стало неуютно. Дама в тюрбане перестала улыбаться. Столярова обменялась взглядом с Вершининым.

Когда он закончил, захлопали только свои. Остальные промолчали. Тишина была выразительной.

Третьей читала еще одна поэтесса, Анастасия. Она выбрала что-то классическое, аккуратное, с правильными рифмами и ясным смыслом. Про осеннюю аллею, одиночество, тень на скамейке. После Ильи это прозвучало успокаивающе.

Потом был небольшой перерыв. Самовар зашипел. Бутерброды начали исчезать с блюда.

Я стоял у стены, пил чай и наблюдал. Студенты держались своей группой, но теперь говорили громче, не стесняясь. Долетали обрывки: «народ кровью харкает, а они лилии считают», «декадентская слякоть», «им бы на