Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

страницу, куда записал контору Утемана после нашей первой встречи. Номер 2–47–15.

Снял рожок с крючка. Приложил к уху. Повернул рычаг вызова на один полный оборот. Пауза. Щелчки, потрескивание, потом женский голос, ясный и деловитый:

— Центральная. Какой номер?

— Два, сорок семь, пятнадцать.

— Соединяю.

Щелчок. Длинная пауза. Гудение в трубке, едва уловимое. Потом звук соединения, и мужской голос, четкий, официальный:

— Контора Товарищества резиновой мануфактуры «Треугольник». Слушаю.

— Добрый день. Моя фамилия Дмитриев, у меня с Францем Францевичем подписан контракт на производство медицинских изделий и у меня есть предложение на другой контракт. Мне необходимо переговорить с ним. Или условиться о встрече.

— По какому конкретно делу?

— По продолжению нашего совместного проекта. Он в курсе. Дыхательная трубка.

— Франц Францевич занят. Не могли бы вы перезвонить через три часа?

— Мог бы, но боюсь, договор тогда уйдет в «ПровОдник»…

Ненавистное на заводе слово опять сработало. Не удивлюсь, если у Утемана безлунными ночами колют фотографии руководителей главного конкурента иголками и раз в месяц торжественно сжигают сделанный из спичек макет этого предприятия.

— Нет, ни в коем случае! Одну минуту!

Ну, подожду. Минута — не три часа, а значительно меньше. Я стоял, прижимая рожок к уху, и слушал тихое потрескивание. Потом голос вернулся:

— Франц Францевич может принять вас сегодня в двенадцать часов. Вас устроит?

— Вполне. Благодарю.

— Пропуск будет на проходной. Дмитриев, верно?

— Верно.

Я повесил рожок на крючок.

Без четверти одиннадцать. Полтора часа. Нужно было забрать мешок с тренажером и Тимофея.

Тот был у себя в мастерской. Трезвый. Отлично.

— Тимофей, бросай напильник. Едем на завод «Треугольник».

— Зачем?

— Будем показывать наш дыхательный мешок инженерам. Ты его собирал, ты и объяснишь, что к чему.

Тимофей вытер руки ветошью, посмотрел на меня с сомнением.

— А инженеры-то заводские не засмеют? Я ведь самоучка, Вадим Александрович. У меня вот, — он показал свои ладони, — мозоли вместо дипломов.

— Засмеют — уйдем. Но вряд ли. Собирайся.

Мешок и тренажер я упаковал в холщовый мешок. Футбольная камера с системой клапанов и прочее. И отдельно в небольшой ящик тренажер.

Мы вышли через задние ворота и взяли извозчика.

До Обводного канала, где располагался завод, ехали минут сорок. Тимофей сидел прямо, сжимая мешок на коленях, и крутил головой по сторонам. Видно было, что он на заводе «Треугольник» никогда не бывал и заранее волновался.

Завод занимал целый квартал рядом с Обводным каналом. Длинные кирпичные корпуса, трубы, ворота с чугунными створками. У проходной стоял вахтер в форменной тужурке. Я назвал фамилию, он сверился со списком, кивнул. Нас провели через двор к административному корпусу.

Широкая лестница, чистые полы, запах типографской краски. Молодой немец в пенсне встретил нас в приемной, попросил подождать. Через пять минут дверь кабинета открылась, и меня пригласили войти. Тимофею велено было подождать.

Утеман сидел за массивным письменным столом.

— Господин Дмитриев. Рад видеть. Присаживайтесь. Что привело вас сюда?

— Франц Францевич, — начал я, — мы с вами договорились о производстве дыхательных трубок. Завод уже приступил к работе?

— Формы отлили, пробную партию делаем на этой неделе. Привезут вам образцы на утверждение.

— Благодарю. Но я приехал не по поводу трубок. У меня есть второе устройство, которое решает ту же задачу, но иным способом. И лишено нескольких серьезных недостатков трубки.

Утеман чуть подался вперед.

— Интересно.

Я спросил разрешения пригласить Тимофея, Утеман сказал «да, конечно», Тимофей вошел и достал наш резиновый мешок.

— Это ручной дыхательный аппарат, — сказал я. — Принцип простой. Врач сжимает мешок рукой, воздух нагнетается в легкие пациента через трубку. Не нужно дышать ему в рот. Никакого риска заражения, гораздо меньше усталости. Врач может вентилировать больных часами.

Утеман взял мешок, повертел в руках. Нажал, отпустил. Камера чуть просела, но дощечки и пружинки, которые Тимофей приладил по бокам, распрямили ее обратно. Воздух с тихим шипением втянулся внутрь.

— Но есть проблема, — продолжил я. — Если врач сожмет мешок слишком сильно, давление может повредить легкие. Альвеолы, мельчайшие пузырьки, из которых состоит легочная ткань, не выдерживают избыточного давления и рвутся. Это смертельно.

Я показал на латунный цилиндр, привинченный к выходной трубке.

— Поэтому здесь стоит предохранительный клапан. Когда давление превышает сорок сантиметров водяного столба, пружина сжимается, клапан открывается и стравливает лишний воздух наружу. Со свистом, чтобы врач слышал.

— Покажите.

Я сжал мешок резко, со всей силы. Латунный клапан свистнул, выбросив струю воздуха. Утеман кивнул.

— А это, — я достал из мешка керосиновый бидон и стеклянную трубку, — тренажер. Чтобы врач научился сжимать мешок с правильным усилием и не доводил до срабатывания клапана. Перестраховка, вдруг клапан засорится или выйдет из строя по другим причинам.

Утеман слушал, не перебивая. Потом взял бидон, постучал по нему костяшкой пальца, заглянул внутрь.

— Господин Дмитриев, я не врач. Но я двадцать лет произвожу резиновые изделия и понимаю, когда передо мной вещь, которую будут покупать. Вашу трубку будут покупать. И этот мешок тоже будут покупать. Может быть, даже охотнее, чем трубку.

— Поэтому я здесь. Мне нужна помощь в разработке промышленного образца. То, что вы видите, это прототип. Кустарный. Футбольная камера, аптечные трубки, самодельный клапан. Работает, но патентовать в таком виде бессмысленно.

— Слабая привилегия, — кивнул Утеман, затем откинулся в кресле, побарабанил пальцами по столу.

— Что вы предлагаете?

— Ваши инженеры помогут мне переработать конструкцию для серийного производства. Правильные материалы, правильные допуски, надежные клапаны. Я получу образец, который можно запатентовать. А после этого мы заключим договор на производство. С вашим заводом. На тех же условиях, что и с трубками.

— Авторские отчисления с каждого проданного изделия?

— Да.

Утеман помолчал. Посмотрел на мешок, на клапан, на бидон.

— Хорошо. Я дам вам инженера. Лучшего, который у меня есть. Шварц, из берлинской школы. Вы сядете с ним сегодня, сейчас, и проработаете все до последнего винта. После этого патентуйте. Когда привилегия будет у вас на руках, приходите ко мне, и мы поговорим о производстве.

Он нажал кнопку на столе. Через минуту вошел секретарь.

— Пригласите ко мне Генриха Карловича.

Секретарь кивнул и вышел. Утеман повернулся ко мне.

— Шварц, повторю, толковый инженер. Не стесняйтесь спорить с ним, если он предложит что-то, что противоречит вашим медицинским требованиям. Он привык к промышленной логике, а вы знаете, что нужно врачу. Истина посередине.

— Благодарю вас, Франц Францевич.

— Не благодарите. Это решение будет полезно нам всем.

Он встал, протянул мне руку.

Шварц оказался высоким тощим немцем лет тридцати пяти, с длинным лицом и аккуратными бакенбардами. Глаза за толстыми стеклами пенсне смотрели цепко и внимательно. Говорил он по-русски правильно, но,