Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

в отличии от Утемана, с заметным акцентом, и часто вставлял немецкие технические термины.

Его кабинет был вдвое больше кабинета Утемана и в сто раз беспорядочнее. Чертежные столы, рулоны кальки, образцы резины на полках, стальные формы, измерительные приборы. На стене висел плакат с разрезом вулканизационного пресса.

— Покажите, — сказал Шварц, сев за стол и пододвинув к себе лист чистой кальки.

Я выложил перед ним мешок и начал объяснять. Тимофей стоял рядом и показывал внутреннее устройство клапана, разобрав его прямо на столе. Шварц слушал, задавал вопросы, делал быстрые карандашные наброски. Через несколько минут он отложил карандаш и посмотрел на меня.

— Принцип ясен. Замечания, если позволите. Первое. Ваш предохранительный клапан работает на витой пружине. Это ненадежно. Пружина устает, теряет упругость, калибровка сбивается. Через полгода ваш клапан будет срабатывать при тридцати сантиметрах вместо сорока, или наоборот, при пятидесяти.

— Что предлагаете?

— Пластинчатый клапан. Тонкая металлическая пластина определенной толщины, закрепленная над отверстием. Давление отгибает ее ровно на столько, на сколько позволяет жесткость металла. Не нужна пружина, не нужна регулировка. Жесткость пластины задается раз и навсегда на заводе, при изготовлении.

— А точность?

— Плюс-минус два сантиметра водяного столба. При правильном подборе металла и толщины.

Я кивнул. Это было лучше, чем мой вариант. Но я, в принципе, и относился к своему варианту, как к черновому.

— Второе, — продолжил Шварц. — Впускной и выпускной клапаны. У вас они сделаны из кусочков резины, вручную вырезанных. Для серийного производства это не годится. Нужны штампованные мембраны одинаковой толщины и эластичности.

— Согласен.

— Третье. И самое главное.

Он взял камеру, сжал, отпустил. Камера медленно расправилась, дощечки щелкнули.

— Вот это все, — Шварц ткнул пальцем в дощечки и пружинки, — не нужно.

— Без них камера не расправляется сама. Врач сжал мешок, выдавил воздух, а дальше? Мешок должен набрать воздух обратно, — сказал я, хотя понимал, к чему он клонит.

— Именно. Но не с помощью этих подпорок. Послушайте. У вас здесь обычная футбольная камера. Она мягкая, тонкостенная, предназначена для того, чтобы ее надувать изнутри и пинать ногой. Она не предназначена для того, чтобы расправляться самостоятельно. Поэтому вам и пришлось городить каркас.

Он встал, подошел к полке и снял оттуда несколько образцов резины разной толщины.

— Мы делаем другой мешок. Из специальной резиновой смеси с повышенным содержанием каучука и точно рассчитанной толщиной стенки. Стенка достаточно жесткая, чтобы после сжатия мешок сам принимал прежнюю форму и всасывал воздух через впускной клапан. Достаточно мягкая, чтобы врач мог сжать его одной рукой без чрезмерного усилия.

— То есть сама резина сама должна работать как пружина.

— Именно так, да. Мы делаем специальную форму для вулканизации. Мешок выходит из пресса уже нужной жесткости. Никаких дощечек, никаких пружин, никаких лишних деталей. Только мешок, клапаны и соединительная трубка.

Я посмотрел на Тимофея. Тот важно и понимающе закивал.

— Это ведь меняет все, Вадим Александрович, — сказал он. — Вдвое меньше деталей. Вдвое проще.

— Генрих Карлович, а форма мешка? — спросил я. — Сферическая, цилиндрическая, овальная?

— Овальная, сплюснутая с боков. Чтобы удобно ложилась в руку. Мы подберем точные размеры под мужскую ладонь, но со скидкой на то, что работать с ним будут и женщины-фельдшеры. Объем полтора литра, вы правильно рассчитали, этого достаточно.

Следующие два часа мы работали втроем. Шварц чертил, я объяснял.

Отдельно проработали тренажер. Шварц предложил заменить керосиновый бидон на штампованный жестяной цилиндр стандартного размера, а самодельный стеклянный манометр на промышленную стеклянную трубку со шкалой. Резиновый пузырь внутри оставили, он эффективно имитировал сопротивление легочной ткани.

Скоро (а если точнее, то не очень), на столе лежали два комплекта чертежей: дыхательный мешок и тренажер. Шварц расписался на каждом листе, поставил дату. Тимофей смотрел на чертежи молча, почти с благоговением. Увидел, как его кустарная поделка превратилась в настоящий прибор.

Мы попрощались со Шварцем. Он пожал мне руку и сказал, чтобы я не тянул с заявкой, время, по его словам, это единственный ресурс, который нельзя купить.

* * *

Они встретились в дальнем конце Елагина острова, где аллеи переходили в нехоженые тропинки между старыми дубами. Михаил выбрал это место сам: ни случайных прохожих, ни кого-то еще. Только вороны да мокрая листва под ногами.

Григорий Семёнович ждал у скамейки, сняв шляпу. Невысокий, плотный, с залысинами и аккуратной бородкой клинышком. Увидев Михаила, вскочил, как гимназист, когда в кабинет входит преподаватель.

— Благодарю, что приехали, — сказал Михаил. Он огляделся и двинулся по тропинке вглубь рощи. Григорий Семёнович молча пошел рядом.

Некоторое время шли без слов. Михаил заговорил первым.

— Мальчишка, у которого взорвалась бомба. Вы знаете, о ком я.

— Конечно знаю.

— Он жив. Его забрали из больницы, и сейчас его прячут. Вопрос в том, где и как долго это продлится.

Григорий Семёнович промолчал, ожидая продолжения.

— Меня беспокоит не то, что он жив, — сказал Михаил. — Меня беспокоит то, что он может заговорить. Он знает, кто с ним общался. Он знает, от кого получил материалы. Пока он был готов умереть, это не имело значения. Но теперь, полагаю, обстоятельства изменились.

Он помолчал.

— Взрыв в собственных руках, ожоги, операция, долгое выздоровление. Такие вещи отнимают решимость. Человек, который вчера шел на смерть, сегодня хочет жить. А человек, который хочет жить, делает глупости.

— Вы полагаете, он сдаст тех, кто стоит выше? — спросил Григорий Семёнович.

— Я полагаю, что по цепочке могут выйти на всех нас. Либо полиция, если мальчишка заговорит на допросе, либо его отец, который, насколько мне известно, в ярости от того, что кто-то вложил его сыну бомбу в руки, и от него можно ожидать чего угодно.

Тропинка повернула. Впереди открылась маленькая поляна, заросшая пожухлой травой. Михаил остановился.

— Мне нужно знать, где он находится.

— Это может оказаться непросто, — осторожно заметил Григорий Семёнович. — Его увезли и спрятали.

— У меня есть мысль. Не уверен, что она верна. Говорю вам это как человек, привыкший не доверять даже собственным гипотезам, пока они не подтверждены. Но я не исключаю следующего.

Он повернулся к собеседнику.

— Операция, которую провели мальчишке, была сложной. Прокол горла, трубка, какие-то манипуляции, которые местный врач повторить не в состоянии. Самое разумное для людей отца — сделать так, чтобы тот, кто оперировал, продолжал за ним присматривать.

Григорий Семёнович чуть наклонил голову.

— Вы думаете, они привлекут больничного врача?

— Я думаю, они уже это сделали или сделают в ближайшее время. Как его фамилия? Дмитриев?

— Дмитриев.

— Вот. Последите за ним. Решите этот вопрос. Куда ходит, куда ездит, с кем встречается. Только осторожно, Григорий Семёнович. Никакой спешки. Любая неловкость обернется