Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

и щель эта закрывалась на глазах.

Лебедев и я одновременно подхватили его и понесли по коридору. Трофимов бежал впереди, открывая двери. Наверх, на второй этаж, в операционную.

— Зажги все лампы! — крикнул Лебедев фельдшеру.

Мы положили парня на стол. Он уже почти не дышал. Кожа посинела, сначала губы, потом пальцы. Цианоз нарастал. Он дернулся на столе, тело изогнулось. Мышцы шеи напряглись так, что проступили жилы. Каждый вдох давался ему как последний.

— Трахеотомия, — сказал Лебедев и потянулся к инструментам.

— Не успеем, — ответил я.

Лебедев остановился. Он понимал. Классическое горлосечение, даже в опытных руках, это минуты. Разрез, крючки, раздвинуть мышцы, оттянуть или перевязать перешеек щитовидной железы. А перешеек, как всегда, в сети кровеносных сосудов. Одно неловкое движение, и кровь зальет операционное поле. Даже если все сделать правильно, нужно время. Пять минут минимум. У этого парня пяти минут не было.

— Тогда что? — спросил Лебедев.

Я не ответил.

Левой рукой я нащупал на шее парня щитовидный хрящ. Кадык. Скользнул пальцем вниз. Под хрящом ямка. Маленькая, с ноготь мизинца. Перстнещитовидная мембрана. Прямо под кожей, без мышц, без крупных сосудов, без этой проклятой щитовидной железы. За мембраной сразу трахея.

Я схватил скальпель со столика. Левой рукой зафиксировал гортань, прижав кадык большим и указательным пальцами. Кожа на шее обожжена, скользкая от крови и сукровицы. Я нащупал ямку кончиком указательного пальца и сделал короткий поперечный надрез. Один сантиметр. Скальпель прошел через кожу и мембрану, и я почувствовал, как лезвие провалилось в пустоту.

— Трубку! Любую!

Трофимов замер. Лебедев сориентировался первым. Он схватил с полки резиновую дренажную трубку, рванул ее из мотка, отрезал кусок в полторы ладони. Сунул мне.

Трубка была толстовата, но неважно. Я развел края раны ручкой скальпеля и протолкнул конец трубки в отверстие. Она вошла туго. Я надавил. Трубка проскользнула в трахею.

Воздух со свистом пошел через трубку. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Грудная клетка поднялась и опустилась. Еще раз. Еще.

Парень дернулся. Руки его заскребли по столу. Тело начало расслабляться. Синева отступала, сначала с пальцев, потом с губ. Он был без сознания, но дышал. Со свистом через трубку, но дышал.

Трофимов выдохнул и перекрестился.

Лебедев стоял рядом и смотрел на шею парня. На маленький надрез, из которого торчала трубка. Крови почти не было. Несколько капель на коже.

— Ну ты даешь, Вадим Александрович, — сказал он и покачал головой. — Это что было?

— Прокол перстнещитовидной мембраны. Ниже хряща, выше перешейка. Там нет сосудов. Там ничего нет, только мембрана и трахея.

— Сколько ты это делал? Минуту?

— Секунд тридцать, наверное. Может даже меньше.

Лебедев помолчал. Потер подбородок.

— А я бы резал по классике. И скорее всего потерял бы его. Пока раздвинул, пока перешеек оттянул…

— Классическая трахеотомия тоже хороша. Но не при экстренном отеке. Там нет времени.

— Нет времени, — повторил Лебедев задумчиво. Потом встряхнулся. — Ладно. С парнем что будем делать?

Мы оба посмотрели на лежащего. Ожог дыхательных путей. Возможно, повреждение легких горячим воздухом. Без сознания. Трубку трогать нельзя, пока отек не спадет, а спадет он не скоро. Сутки, двое. Может больше.

— Обработать ожоги. Повязки. Наблюдать, — сказал я. — Если повезет, к утру придет в себя.

— Если повезет, — согласился Лебедев. — Но это все потом. Сначала другое. Мне надо позвонить в полицию.

— Зачем?

Лебедев посмотрел на меня как на ребенка.

— Вадим Александрович. Взрыв посреди ночи. Молодой человек с травмами, характерными для близкого взрыва. Его не осколками посекло. Его не разорвало. Он был рядом, но не на улице. Одежда домашняя, ботинки комнатные. Он был в помещении, где взрыв.

Лебедев замолчал, давая мне время додумать. Да, правильно. Он сидел. Он сидел лицом к источнику взрыва. Не случайный прохожий, которого зацепило на улице. Он работал с чем-то. Собирал что-то. И это что-то рвануло.

— По закону, — продолжил Лебедев, — в случае поступления пациента с криминальными повреждениями мы обязаны уведомить полицию. Немедленно. Не утром, не на следующий день. Сейчас. Иначе нам с вами потом такое устроят, что мало не покажется.

— Согласен. Звоните.

— Позвоню и сразу вернусь.

Лебедев кивнул и вышел. Телефонный аппарат стоял в ординаторской.

Мы с Трофимовым остались в операционной. Парень дышал через трубку. Тихо, почти неслышно, но дышал.

— Как думаете, выживет? — спросил Трофимов наконец.

— Если легкие не обожжены глубоко, шанс есть. Трубку оставим до спадения отека. Главная опасность сейчас, это пневмония. Горячий воздух повредил слизистую, а поврежденная слизистая это открытые ворота для инфекции.

Трофимов кивнул.

Прошло минут десять. Лебедева не было. Я закончил обработку ожогов, наложил повязки. Парень лежал тихо, дышал ровно. Пульс слабый, но ритмичный. Пятнадцать минут. Лебедев не возвращался.

Что-то долго он. Телефонный аппарат стоял в ординаторской. Снять трубку, назвать номер, дождаться соединения. Станция ночью работает медленно, это понятно. Соединяющие барышни сонные и уставшие. Но пятнадцать минут?

Потом из коридора донесся звук. Сдавленный возглас. И тишина.

— Что это? — Трофимов озадаченно поднял голову.

— Не знаю. Пойду посмотрю. Вы останьтесь с ним.

Я вышел в коридор. Темно. Длинный коридор второго этажа: двери палат по обе стороны, в конце лестница вниз. Тихо. Ни звука.

— Николай Сергеевич?

Голос ушел в пустоту. Никто не ответил. Я дошел до ординаторской. Открыл дверь. Никого. А где Лебедев? Что происходит?

Столы, стулья, диван с моей подушкой. Книга Лебедева лежала раскрытая страницами вниз. Увидел картинку на обложке — охотник наставляет двустволку на бросившегося к нему льва. Должно быть, что-то приключенческое. Телефонный аппарат на стене. Трубка висела на рычаге. Если он звонил, то уже повесил. Если не звонил…

Окно закрыто. Никаких следов, что Лебедев сюда заходил.

Где он? Вышел во двор? Пошел в приемный покой?

Я вышел из ординаторской, прошел по коридору и увидел их.

Двое. Оба в темных пальто. Лица замотаны шарфами до глаз. И главное — в руках у обоих поблескивали револьверы.

Не уличная шпана. Точно не она. Одежда хорошая, хоть я не слишком разбираюсь в ней. Тот, что у стены, был повыше, худой. Другой ниже и шире в плечах.

Широкоплечий навел на меня ствол.

— Стой. Не двигайся.

Я остановился. Руки не поднял, просто держал на виду. Сердце стучало, но голова работала ясно. Не, револьвер — не нож, штука поопасней, геройствовать надо только в самом крайнем случае.

Высокий метнулся мимо меня в операционную. Я услышал, как вскрикнул Трофимов. Потом тишина. Полминуты или меньше.

Высокий выбежал обратно. Глаза — безумные. Револьвер в его руке ходил ходуном.

— Они убили его! — голос сорвался на крик. — Они разрезали ему