Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

компанию? Обещаю не пить вина, не спорить с поэтами и не падать в обморок без предварительного предупреждения.

Ваша послушная пациентка,

А. Заречная

Вот как! Быстро девушка поправилась. Хотя случай у нее был не тяжелый, на литературные вечера ходить пока, конечно, нежелательно.

Литературный вечер — там наверняка накурено, душно, шум. Не лучшее место для человека, у которого только что случилось сотрясение мозга.

С другой стороны, она точно не тот человек, который будет соблюдать постельный режим. Разрешу я ей или нет — отправится однозначно.

И кто будет на вечере, однако…

Об Александре Блоке я, разумеется, знал. Но сейчас, осенью четвертого года, он был еще почти никем. Двадцатичетырехлетний выпускник университета, напечатавший первую книгу стихов год назад. Тираж, кажется, разошелся плохо. Символисты его уже заметили, широкая публика еще нет. Я читал заметки в газетах.

Интересно. Крайне интересно, если честно.

Мальчишка топтался у стены, ковыряя штукатурку ногтем. Ждал ответа.

Ну и потом… она после травмы. Ее бывший, конечно, уехал, но мало ли. А если вдруг ей станет нехорошо? Головная боль, тошнота? В комнате, набитой литераторами, ей никто не поможет. Они ей вместо нашатыря Верлена прочтут.

Да и девушка она красивая.

В общем, сопровожу ее на вечер. Врачебный долг велит! Именно он и ничто другое! Кто не согласен — докажите, а потом улыбайтесь!

Я попросил мальчишку подождать, зашел в ординаторскую, взял лист бумаги и перо. Подумал секунду.

Милостивая государыня,

рад, что лечение идет благополучно. Выход в свет разрешаю при условии, что Вы немедленно уйдете, если почувствуете головную боль или головокружение. Если вы не возражаете, буду у Вас к семи тридцати, и мы сможем затем вместе с Вами отправиться к Софье Николаевне.

С почтением,

В. Дмитриев

Думаю, нормально.

Сложил листок вчетверо, запечатал в конверт, написал на обороте «А. Заречной», и отнес рассыльному.

— Отнеси барышне. Скажи, доктор просил передать.

Мальчишка сунул записку за пазуху и побежал, чуть не налетев на Прохора. Тот посторонился, пропуская его, и посмотрел на меня со специфическим выражением, которое у людей означает «ну-ну». Неужели он о чем-то догадывался?

Беликов поймал меня в коридоре.

— Вадим Александрович, одну минуту.

Я решил, что разговор зайдет о моем пенициллине и прочем. Ан нет.

— Вам придется сегодня остаться на ночное дежурство, хоть вы врач и неофициально и с вами все равно должен будет остаться еще кто-то из ординаторов.

— Хорошо, конечно.

— А почему так… Пошли разговоры. Не от врачей, от прочего персонала. Что новый доктор, мол, работает меньше остальных. Днем побудет и домой. А другие, значит, дежурят по ночам. Всем ведь не объяснишь, что вы по бумагам палатный надзиратель, да они и не поймут.

— Понимаю.

— Ну вот и славно. Иногда придется оставаться. Не каждый день, но время от времени. Однако формально, повторю, вы один дежурить не можете, поэтому сегодня с вами будет Лебедев. Я сказал ему.

— Александр Павлович, я без возражений.

Лебедев отнесся к совместному дежурству философски.

— Ну значит, подежурим, — он пожал плечами. — Не волнуйтесь, ночи, слава богу, не все кошмарные, со множеством пострадавших. Я буду читать книгу, а потом — спать. Если что, растолкают.

— Я пока пойду погуляю по двору. А там видно будет.

— Валяйте.

Вечер стоял теплый для октября. Ни ветра, ни дождя. Редкость для Петербурга, и я вышел во двор. Фонарь у заднего крыльца света давал немного, а дальше темнота загустевала: хозяйственные строения, дровяной сарай, забор становились черными тенями. За забором невидимая Тверская, редкий стук лошадиных копыт.

Рыжик сидел у своей будки. Обычно он встречал меня как старого друга, тыкался мордой в колени, вилял хвостом. Сегодня он не двинулся с места.

— Что, брат?

Пес смотрел на меня снизу вверх. Глаза тоскливые. Испуганные. Так собаки смотрят перед грозой.

— Все хорошо. Чего ты?

Рыжик не шевельнулся. Только уши прижал и отвел взгляд.

Я присел, погладил его по голове. Шерсть сухая, теплая. Нос мокрый, дыхание ровное. Не болен. Просто ему было не по себе.

Мне тоже стало не по себе. Хотя глупость, конечно. Мало ли. Я потрепал его за ухом и пошел обратно.

В больнице было тихо. Больные спали. Трофимов сидел за столом в приемной и что-то записывал.

Лебедев не оторвался от книги, когда я заглянул в ординаторскую. Я лег на диван, подложил под голову подушку, выданную Дарьей. Закрыл глаза.

Сон не шел. Больничная тишина отличается от домашней. Дома тишина мертвая, а здесь живая. Кто-то кашлял за стеной. Скрипнула кровать. Шаги по коридору. Стук двери. Снова тишина.

Часы в ординаторской пробили полночь. Лебедев захлопнул книгу.

— Пойду пройдусь и спать, — сказал он и вышел.

Минут через двадцать вернулся.

— Все спокойно.

Он улегся на второй диван.

Стук в наружную дверь раздался около часа ночи. Били так, что слышно было в ординаторской. Непонятно, зачем стучали, ведь дверь больницы не запиралась. Потом крик Прохора: «Иду, иду!». Топот. Голоса. Крик «Врача!»

Мы с Лебедевым выскочили одновременно. В приемной уже суетился Трофимов. Кроме сотрудников больницы, тут находилось двое: пожилой извозчик в армяке и молодой человек.

Парень сидел на лавке. Лицо у него было в крови. Не от раны — кровь шла из носа и изо рта. Волосы опалены. Брови обгорели. Одежда, когда-то хорошая, обгорела местами до дыр. Под обгоревшим сукном виднелась тонкая ткань сорочки. Ботинки на нем были дорогие, заказные, с характерным узким мыском. Явно не мастеровой и не приказчик.

Парень хрипел. Хрип шел из горла, с каждым вдохом нарастая. Глаза мутные, полузакрытые. Лет двадцать, может двадцать два.

— Что случилось? — спросил вбежавший Лебедев у извозчика.

— Стоял я у Таврического. Дремал. И тут бабахнуло. Не сильно, но здорово. Я думал, газ рванул. Потом слышу, кто-то идет, спотыкается. Этот вот! Весь в крови, одежда дымится. Говорит: отвези в больницу. Ну я и повез. Тут близко. А пока ехали, он хрипеть начал. Говорить перестал. Совсем плохой уже был. Я думал, помрет в коляске.

Пока ямщик рассказывал, я наклонился к парню. Хрип был инспираторный, на вдохе. С каждым вдохом звук становился грубее. Так называемый стридор. Губы обожжены. Когда я заглянул в рот, насколько позволял свет, увидел слизистую — красную, отечную, с пузырями.

— Ожог дыхательных путей, — сказал я.

Лебедев уже понял сам. По его лицу было видно.

— Гортань отекает, — сказал он. — Несколько минут, и все.

Парень перестал сидеть и завалился набок на лавке. Хрип усилился, превратился в свист. Воздух пробивался через сужающуюся щель,