Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

и лежал у него под ладонью.

— По предписанию я заведую врачебно-санитарной помощью на всем острове и подчиняюсь непосредственно военному губернатору. Не начальнику обороны юга. Мои распоряжения обязательны для всех медицинских чинов Сахалина. Решать, где мне быть, может только его превосходительство.

Я сказал это вежливо, будто с сожалением.

— Губернатор далеко, доктор, — сказал Арцишевский. — А японцы близко.

— Тогда позвольте и мне, господин полковник, — сказал Ракитин. — Мое начальство, если уж на то пошло, сидит в Хабаровске, а над ним Петербург. На острове начальства у меня нет. По предписанию я свою деятельность здесь ни с кем не согласовываю, в том числе с его превосходительством. Ставлю в известность, когда считаю нужным. Вас, как видите, ставлю. Пока что ставлю.

Стрижак молчал. Из нас троих ему было хуже всех. Его прислали на остров в распоряжение здешнего начальства, и никакого особого предписания за ним не стояло. Арцишевский мог поставить его хоть в обоз. Стрижак понимал это не хуже нас.

Арцишевский помолчал. Заговорил он еще медленнее, чем обычно, отделяя слово от слова:

— Господа. Когда японцы начнут высадку, на юге будет одно командование. Одно. Я не могу держать в голове, какой отряд у меня слушает губернатора, какой жандармский корпус, а какой самого себя.

— С этим никто не спорит, — сказал я. — В бою командует один.

— Безусловно, — сказал Ракитин. — Только одно командование еще не повод отдавать заведующего медицинской частью острова под начало ротному. Или сажать жандармского полковника при штабе переписывать донесения.

— И пользы от этого никакой, — добавил я. — У Баронова в лазарете порядок, я проверял. Посадите меня туда вторым врачом, и я буду лечить те же двадцать четыре койки. А раненые будут не здесь. Они будут там, где японцы, и при них останутся одни санитары.

Арцишевский посмотрел на нас, потом на карту и сел. Впервые за весь разговор.

— Хорошо, — сказал он без всякого удовольствия. — Вас, доктор, и вас, Андрей Платонович, я трогать не стану. Делайте свое дело, только извещайте меня. Но с подъесаулом, надеюсь, вопросов нет? Подъесаул прислан в распоряжение военного губернатора, и губернатор передал его мне. Тут все по закону. Он в моем подчинении целиком, и люди его тоже. В крайней случае мы можем уточнить этот вопрос через телеграф.

Возразить было нечего. Формально он был прав, и в комнате это знали все.

За окном коновод долго и со вкусом ругал лошадь. Стрижак переложил папаху из одной руки в другую.

Ракитин дал паузе повисеть и очень мирно произнес:

— Давайте не ссориться, господин полковник.

— С кем? — нахмурился Арцишевский.

— Со мной. И со всей моей службой.

Говорил он совершенно спокойно.

— Может так случиться, что мы с вами эту войну переживем, — продолжал Ракитин. — А после нее начнутся вопросы. Много вопросов, и задавать их будут подробно. Отряд подъесаула хорош целым и под его командой, мы это неоднократно видели на тракте. Раздать его по двое, по трое значит просто выбросить.

Шея над воротом кителя у Арцишевского пошла красными пятнами. Он покосился на дверь, плотно ли закрыта, и снова посмотрел на Ракитина.

— Какие у вас предложения?

— Простые. Мы с доктором, казаки подъесаула и проводник, который вел нас с севера, остаемся вместе. Действуем по обстановке.

— Врачей на юге по пальцам пересчитать, — сказал Арцишевский. — Доктор должен быть при большом отряде, где будет много раненых. А не при десятке казаков.

— Так и будет, — сказал Ракитин. — От берега мы все равно отойдем, вы сами говорили это начальникам отрядов. Когда отойдем, единого командования не станет, хотим мы этого или нет. Тогда мы идем к Быкову. Отряд у него самый большой, двести двадцать человек, и ни врача, ни фельдшера. Ему нужен доктор и нужен человек, который умеет работать с пленными. А казаки подъесаула стоят хорошей роты.

Про Быкова мы с Ракитиным не говорили ни разу, ни в Найбучи, ни после. Я постарался сделать лицо человека, который давно все обдумал и ждал только, когда спросят. Стрижак рядом со мной разглядывал свою папаху, будто видел ее впервые.

— Об этом следовало доложить мне, — сказал Арцишевский.

— Не успели, — сказал Ракитин.

Что не успели, было правдой. Как я понял, Ракитин придумал все это только что. Ну и как тут успеть, скажите на милость?

Арцишевский долго смотрел на него. Наконец встал, подошел к карте и повел карандашом по заливу на восток от поста.

— Тогда так. Батарея держит Корсаков. Под пушки они не полезут, а если полезут, Максимов их встретит. А вот здесь мне не нравится. Мерея. Берег пологий, отмель короткая, на шлюпках подходи хоть всей дивизией. Будь я японцем, высаживался бы здесь. У меня там охранение, двадцать дружинников при прапорщике. Для такого берега это ничто.

Карандаш прошел дальше вдоль берега.

— От Мереи до Савиной Пади тянутся прибрежные высоты, на них лес. Туда, подъесаул, и пойдете. На высоты и на опушку. Действовать будете самостоятельно, отходить, когда сочтете нужным. Выступаете завтра.

— Слушаюсь, господин полковник, — сказал Стрижак. Это были, кажется, его первые слова за весь разговор.

— Фельдшера, санитара, унтер-офицера Бочкарева и солдат Редкина я забираю, как сказал. Снаряжение сдадите капитану Стерлигову. Себе оставите столько, сколько нужно на ваших людей, и ни одним прицелом больше.

— Справедливо, — сказал Ракитин.

— Не задерживаю, господа.

На крыльце Стрижак надел папаху, сдвинул ее на затылок и шумно выдохнул.

— Спасибо, Андрей Платонович. Не отдали меня в пехоту.

— В конную разведку, — хмыкнул Ракитин.

— Один черт. Казаков по двое, по трое, а меня к какому-нибудь капитану на посылки. — Стрижак покрутил головой. — Здорово вы это с Быковым придумали. Только Быков-то про это знает?

— Мне, кстати, тоже интересно, — поддакнул я.

Ракитин сошел с крыльца и остановился, пропуская подводу с мешками.

— Быков против не будет. У него двести двадцать душ, а лечит их Пахомыч, который не умеет писать. Ему предлагают врача, жандарма и лучших бойцов на острове. Вы бы отказались, Матвей Кузьмич?

— Вы знаете, нет. Даже может еще бы и приплатил.

— Вот и он не откажется.

— А если таки откажется? — улыбнулся я.

— Тогда мы его очень вежливо попросим. Останемся, так или иначе. Казак прощается, но не уходит.

Снаряжение мы сдавали Стерлигову до темноты, в сарае за штабом. Стерлигов принимал по описи, каждую вещь вносил в книгу и за каждую брал подпись. Видно было, что ему это нравится. Стрижаку расставаться с оружием не нравилось. Каждую трубу он сначала обтирал ветошью и только потом клал на стол, а тот ждал с пером в руке и не