Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Простреленное легкое, бесконечный кашель, койка под серым одеялом. Ему нужно место. Не грузчиком и не дворником. Он грамотный, служил, писал рапорты, и голова у него работает лучше, чем у половины письмоводителей, каких я видел. В лечебнице, у Беликова, при канцелярии или при кладовой. Или еще где. Надо подумать.

— Теперь скажи, как его узнать, — сказал Николай. — Чтобы не перепутали.

— Не перепутают. Долговязый, лет тридцати, рябой, борода жидкая, рыжеватая, клочьями. Ходит в чуйке и в высоких сапогах. Левое ухо рваное, мочка порвана и криво срослась. Боровая, восемнадцать, во дворе, где самовар над воротами. Живет при мастерской. Игнат Лапшин.

— Ухо. — Николай кивнул. — Это хорошо, ухо. Ухо — это примета. Понял.

Он проводил меня до лестницы, и на площадке сказал, глядя мимо меня, вниз, в темноту:

— Ты только не думай, что я это одобряю. Я это делаю. Разница!

И важно поднял вверх палец.

— Да, — сказал я. — Я тоже не одобряю.

Дома я сел за стол и вынул из ящика харбинский лист.

Николаю я ничем помочь больше не мог, а ждать, глядя на дверь, было бы глупо. Надо довести дело с пластырем до ума.

«Треугольник». Утеман взял мои трубки, потом взял мешок, и то и другое идет без единого скандала, а Шварц из моей футбольной камеры сделал вещь, которую не стыдно показать медицинским профессорам. Деньги с завода перечисляются. Они — не главное в жизни, но пусть будут.

Завод делал резину и только резину, но пластырь на две трети и есть резина: каучуковый клей на ткани. Марля, порошок и бумага составляли треть, и с их возможностями эту треть можно было наладить за месяц.

Одна полоска с подушкой, как в Харбине, для завода ничего не значила. Заводу нужна серия. Я взял чистый лист и стал писать, чтоб было понятно всем, даже не специалистам.

Первая, самая простая: сухая марля, четыре или шесть слоев, липкие края, сверху защитная бумага. Никакого лекарства. При чистом порезе или ссадине лекарство не нужно, нужно закрыть рану и не трогать. Именно эту повязку станут покупать чаще всех остальных, и делать ее надо в трех размерах: малую, для пальцев, среднюю на все случаи и продолговатую для длинных ссадин.

Вторая с йодоформом. Это была почти та наклейка, что и на войне, только там порошок сыпался на глаз, а здесь доза должна быть одна и та же в каждой штуке, отмеренная и небольшая. Йодоформа много не надо. Его сила и его беда в том, что он всасывается, и человек может получить не заживление, а отравление. Он оставляет желтые пятна, раздражает кожу, и на большую рану его класть нельзя.

Третья с ксероформом. Лучше йодоформа во многом: не растворяется в воде, лежит годами, пахнет слабо. На подушку его можно нанести сухим, порошком. Дороже, но эту повязку возьмут аптеки, фабричные амбулатории, санитарные части. Пропитывать подушку вазелином не надо: жир дойдет до клея, и полоска отвалится в первый же час.

Четвертая для тех, кто работает с водой, грязью и маслом. Снаружи тонкая прорезиненная ткань, внутри сухая марля. Тут Утеману даже думать не придется, прорезиненную ткань его завод катает верстами. Но носить такую повязку можно часы, а не сутки: под ней кожа не дышит и мокнет, и через два дня на месте пореза будет белая размякшая дрянь, которая заживает вдвое дольше открытой раны.

Пятая без подушки. Несколько узких полосок, которые кладут поперек неглубокого пореза, чтобы держать края вместе. Не шов и не замена шву. Только для чистой раны, только после того, как остановилась кровь, и ни в коем случае при укусе, при грязи, при начавшемся нагноении. Закрытая грязная рана хуже открытой.

Потом я подумал о ногах и начал вторую серию.

В Маньчжурии были роты, в которых половина людей хромала, а хромали они не от японских пуль. Стертые пятки, мозоли, пузыри, которые лопаются на втором переходе и к третьему дню становятся ранами. Против этого есть одно средство: заклеить, пока кожа только покраснела и заболела, до пузыря. Прочный липкий пластырь в рулоне, маленькой плоской катушкой, которую можно носить в кармане. Походная лента. Из всего, что я писал в тот вечер, это была наверное самая нужная вещь. К ленте фигурная накладка на пятку и узкая, на палец. И кольцо для сухой мозоли: войлочное, с липким основанием, с отверстием посередине, чтобы мозоль сидела в дыре, а давление сапога принимало на себя кольцо. Оно не лечит. Оно позволяет дойти. Вместо войлока годилась фланель в несколько слоев или вата между слоями ткани. Не резина. Она, в отличие от войлока не дышит, и мягкое кольцо из резины к концу перехода будет мокрым от пота. Хотя пусть Шварц попробует и то и другое.

Последним шел салициловый мозольный пластырь: круг с салициловой кислотой в центре и защитное кольцо вокруг, чтобы кислота не разъедала здоровую кожу. Но к нему будет предупреждение длиннее, чем к остальным, вместе взятым. Только на сухую мозоль. Не на пузырь, не на ссадину, не на трещину. Не накануне похода. Размягчить солдату мозоль и на следующее утро послать его на двадцать верст значило получить на месте мозоли рану. Выдавать через фельдшера, а не класть в ранец каждому.

Аня вошла, когда я дописывал. Она посмотрела на листы, на два столбца, которые у меня получились, и на кривой рисунок пяточной накладки, и села рядом.

— Дай карандаш.

Через десять минут накладка на пятку и накладка на палец лежали передо мной в двух проекциях, а кольцо в разрезе. Она рисовала очень быстро.

— Это тебе для чего?

— Для Утемана. «Треугольник». Знаешь такого?

Если бы она сказала «да, это лучший папенькин друг», осталось бы только схватиться за голову. Но нет. К счастью и к сожалению.

Письмо я написал тут же, короткое. Что у меня есть предложение по новому производству, простому по устройству и много большему по объему, чем трубки и мешки, что привилегия заявлена и что я прошу назначить час, когда Франц Францевич сможет меня принять. Семён отнес его посыльному на угол, а я сел учиться.

Ответ пришел утром, с тем же посыльным, на бланке правления. Три строки, писарской рукой, и подпись Утемана: рад видеть, сегодня в три часа.

На Обводный я поехал на извозчике, с папкой на коленях. В папке лежали описание, чертежи Ани, квитанция Комитета и, в отдельном конверте, четыре пластыря с войны. Марля пожелтела, клей на краях подсох, но полоски