Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

никто не велел, и потом Жак, который показался из-за канатов, вытирая шею, и в ее сторону поклонился так, как кланяются в цирке.

— Как это интересно, наверное, — сказала она мне, когда мы шли к комнате за раздевалкой. — Тренироваться.

— Да, — сказал я, и не соврал.

Платье село. Кофта была в плечах немного велика, но под пальто этого не было видно, а юбка пришлась как раз по росту. Митя стоял перед зеркалом, которое принесли из раздевалки, и то краснел, то фыркал, и Аня сказала ему сесть и не вертеться. Он сел.

Она работала минут пятнадцать. Смягчила брови, чуть подвела глаза, положила румяна так, что щеки стали круглее, чем были, а подбородок ушел в тень. Пудра. Потом платок, низко, по самые брови, концы под подбородок и назад, крест-накрест, как повязывают на морозе. Из зеркала на Митю посмотрела курносая девица лет семнадцати, из мещанок, с круглым лицом и хитрыми глазами.

— Не ходи широко, — сказала Аня. — Шагай короче. Руками не размахивай. Возьми муфту. И не смейся, ради бога. Как засмеешься, все пропало.

Он прошелся по комнате. Первый раз вышло смешно, второй раз лучше, третий — уже кое-как. Жак, стоявший в дверях, сказал что-то по-французски.

— Он говорит, — перевел Лустало, — что от такой девушки он бы держался подальше.

Аню Семён повез домой. Я проводил ее до саней. На прощание она попросила Митю не потерять муфту.

— Не потеряю, барыня. Пусть только попробуют отнять!

Аня и Митя рассмеялись, сани уехали.

На Николаевскую заехали по дороге. Я объяснил Корнееву, что задумал, тот покрутил головой и сказал «ну давайте попробуем». Через минуту он уже стоял в пальто.

— Мои на Лиговке с шести, — сказал он, садясь. — Сысоев с Тюриным вышли из дому в седьмом часу и свернули к вокзалу. Дальше мне доложат.

Он посмотрел на Митю, сидевшего напротив него в платке и с муфтой на коленях, и ничего не сказал. Ему, судя по всему, случалось видеть и не такое.

А Митя тем временем окончательно вошел в роль. Кокетливо улыбался, удивленно моргал. Явно артистическая натура. Решил подурачиться. Того и гляди, заигрывать начнет. Вот этого, пожалуйста, не надо.

Ехали в двух пролетках: мы с Корнеевым и Митей впереди, Жак с Лустало сзади. Жак занимал столько места, что Лустало сидел вполоборота. Я вынул из кармана браунинг и протянул Мите, рукояткой вперед.

— Возьми. Не для того, чтобы стрелять. Показать им, если что.

Он посмотрел на браунинг, потом на меня, и покачал головой.

— Не надо. Я так.

— А вдруг кто-то с ножом?

— Нож — это для того, кто боится. А я не боюсь, доктор. Уберите.

Я убрал, хотя и остался при своем мнении.

За вокзалом извозчики по знаку Корнеева остановились. Из темноты у забора вышел человек в чуйке, в шапке, надвинутой на глаза, и подошел к Корнееву с той стороны саней, где не было фонаря.

— Стоят, — сказал он негромко. — Второй переулок отсюда. Фонарь там не горит. Стоят у ворот, где ломовые. Двоих пропустили, мужика с мешком и старуху. Ждут.

— Давно?

— С полчаса.

Корнеев кивнул ему и повернулся к нам.

— Идти к ним всем нельзя. — Он посмотрел на Жака. — Особенно вам.

Жак развел руками. Что тут скажешь!

— Митя идет один, — сказал Лустало. — Мы стоим за углом. Как только услышим, бежим.

— Услышите, — пообещал Митя.

Он слез с саней, поправил платок, взял муфту обеими руками и пошел вперед по Лиговке короткими шагами, как учила Аня. Со спины это была девушка, которая торопится домой и боится опоздать. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул в переулок, и подумал, что если сегодня все пройдет плохо, я буду виноват в этом больше всех.

Мы дошли до угла и встали в тени. Корнеев с одной стороны, Жак с Лустало с другой, я посередине. Переулок был недлинный, темный, с сугробами вдоль заборов, и в конце его светилось одно окно. Митя шел по нему не спеша. У ворот, где стояли ломовые сани, от забора отделились две тени и пошли следом.

Дальше все произошло быстро.

Неразборчивый возглас (что-то вроде «стой»). Потом крик. Глухой удар, будто уронили мешок. Второй крик, опять что-то уронили, потом еще удар, и еще, и потом тишина, в которой слышались два стонущих голоса…

Мы бежали. Жак обогнал меня на десяток метров.

У ворот лежали двое. Один на боку, подобрав колени к животу, и дышал так, как дышат, когда из легких вышибли весь воздух. Второй на спине, держась за правую руку, и стонал сквозь зубы. Между ними, шагах в трех, валялся нож. Простой, с деревянной ручкой, однако все-таки нож.

А над ними стоял Митя, в платке, сбившемся на затылок, в пальто, и держал в руках муфту.

— Ишь ты, — сказал он, увидев нас, обиженным голосом. — Один и вправду с ножом! На хрупкую девушку! Не стыдно?

И пнул того, что лежал на боку, в спину. Не сильно, но больно.

Наверное, чтоб пристыдить.

Я не стал говорить, что такой метод неэффективен.

Получивший пинок поднял голову. Рыжий, широкий, с рубцом через губу. Сысоев. Он увидел Митю, потом меня, потом за моей спиной Жака, и на Жаке его глаза остановились. Тюрин, молодой, тоже увидел Жака и почему-то перестал стонать.

Наверное, интуиция подсказала, что самое страшное впереди.

Я присел на корточки перед Сысоевым.

— Узнаешь?

Он узнал. Я это видел по тому, как у него дернулась щека с рубцом. Он знал, кого караулит у ворот лечебницы, и знал, кто вышел со Шпалерной.

— Господин доктор, — сказал он тихо.

— Он самый. Ну что, Ефим. Полиция здесь в двух кварталах. Нападение с ножом на прохожего, при свидетелях. Свидетелей четверо, и один из них много лет прослужил в сыскной. Тебе дадут каторгу. Ему, — я кивнул на Тюрина, — лет шесть, потому что молодой. Я ничего не забыл?

— Ничего, — сказал Корнеев сзади.

Сысоев сел. Медленно, потому что еще было больно.

— Господин доктор. Дозвольте с вами наедине. Два слова.

— Руки ему, — сказал Корнеев.

Веревки ни у кого не было. Жак снял с Мити платок, тот самый, шерстяной, и связал Сысоеву руки за спиной так, что узел лег между лопатками, а концы платка он еще обмотал вокруг запястий на два оборота. Сысоев не сопротивлялся. Тюрина Лустало поднял со снега за воротник и поставил к забору, и я мимоходом посмотрел его руку: кисть держал, пальцы шевелились, кость вроде цела. Митя бросил его на мостовую, и парень отделался ушибом.