Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

написала вам неправду: он ходил к фронту, за ранеными, и я ездила с ним. Вы велели: Чита и точка. Я не послушалась. Мне не стыдно за поезд, но стыдно, что я вам солгала. Простите.

Зимой я заболела. Заражение крови от укола булавкой на перевязке, глупее не придумаешь. Меня сняли с поезда в Харбине без памяти, и врачи в госпитале не обещали мне и трех дней. Спас меня Вадим Александрович Дмитриев. Тот самый доктор, который уже спасал меня в Петербурге, когда я лежала на Английской набережной и все считали, что я умираю от последствий воспаления легких. Он служил хирургом в том госпитале, куда меня привезли. Я не знала, что он там. Он не знал, что я еду. Оказывается, так бывает не только в романах.

Когда я пришла в себя, я сказала ему, что хочу быть его женой, и мы обвенчались там же, в госпитале, при священнике и врачах. Разрешения родителей я не просила, потому что его бы не дали, а ждать четыре года я не собиралась. Об этом я не жалею и жалеть не буду.

Теперь о том, как мы живем. Вадим Александрович уволился из Красного Креста и выходит на службу в городскую лечебницу на Тверской, где служил до войны. Квартира у нас рядом, в новом доме с башней на углу, у Таврического сада, третий этаж. Она большая и светлая, столовая на восток, и мебель я выбирала сама, чего не делала никогда в жизни. Деньги есть. Не такие, как у папы, ковров у нас нет и лакеев тоже, но нам хватает, и я впервые знаю, откуда деньги берутся. Я веду записи мужа и помогаю ему в лаборатории. Я счастлива, Елизавета Сергеевна. Написала это слово и проверила, не преувеличила ли. Нет.

Я была бы несказанно рада, если бы вы когда-нибудь приехали к нам. Не отговаривать, теперь поздно. Просто посмотреть, что вышло из вашей дуры.

Любящая вас Анна Дмитриева'.

Княгиня прочла письмо дважды, второй раз медленнее, и положила на стол. Сняла очки. Слез не было. Все, кто ее знал, сказали бы, что она не плачет вообще, и это была правда, но правда о привычке, а не о том, что она чувствовала. С минуту она сидела, глядя в окно. Потом повернулась к столику у стены, где в темной рамке стояла фотография: князь, в мундире, с усами, снятый за несколько лет до смерти.

— Вот как бывает, — сказала она фотографии. — Сама выбрала, сама поехала, сама вышла. А у нас с тобой вышло иначе.

Князь смотрел так, как смотрят с фотографий, и не возражал.

Ответ она написала тут же, за тем же столом, не откладывая. Написала коротко, потому что длинно не умела: что Анна Николаевна дура и всегда была дурой, что она, княгиня, приедет в четверг к четырем часам, и чтобы муж был дома, она желает на него посмотреть. Подписалась как всегда. Заклеила конверт и позвонила.

Вошла Марфа, горничная, служившая у нее десять лет, полная, в наколке, с лицом, на котором все, что она думала, было написано крупно и разборчиво.

— Ты помнишь Аню, дочь Батурина? Ту, что жила у нас перед отправкой на Восток.

— Как не помнить, ваше сиятельство.

— Вышла замуж за врача. Вернулась в Петербург, живет на Тверской, у нее все хорошо. Поеду к ней в гости.

Марфа всплеснула руками.

— Ой, слава богу. Ой как хорошо. Такая хорошая девочка, ваше сиятельство, и худенькая была такая, я все думала, как она там, при раненых…

— Ну, теперь не думай. Позови Фрола.

Фрол, казачок лет восемнадцати, явился через полминуты, взъерошенный, в куртке, застегнутой не на те пуговицы. Княгиня подала ему конверт.

— Тверская, дом с башней у Таврического сада, третий этаж. Госпоже Дмитриевой, в руки. Ответа не жди, скажи, что княгиня будет в четверг.

— Слушаюсь.

Он убежал. Княгиня перешла к окну, где стояло ее кресло, взяла книгу и стала читать. Роман был английский, старинный, длинный и скучный, но она читала все, что начинала, до конца, из принципа.

Фрол вернулся через час. Она услышала его на лестнице раньше, чем увидела: он бежал, а по ее лестнице не бегал никто. Потом он встал в дверях, красный, запыхавшийся, с шапкой в руке и с конвертом в другой, и глаза у него были круглые.

— Ваше сиятельство… Там вчера всех арестовали…

— Кого — всех?

— Всех. Доктора увезли в тюрьму, а барыню… барыню в монастырь. Дворник говорит. Полиции полон двор был, с самого утра, обыск делали. Швейцар молчит, а дворник со мной поговорил, он еще с городовым говорил, и все знает.

Княгиня закрыла книгу и положила ее на подоконник. Марфа, стоявшая за спиной Фрола, потом говорила, что видела у барыни такое лицо два раза в жизни, и оба раза ничего хорошего для тех, кому оно предназначалось, не вышло.

— Ярцева ко мне, — сказала княгиня. — Немедленно. Чем бы он ни занимался. Если он у любовницы, стащишь его с любовницы, и чтобы через десять минут был здесь. Хоть в одном белье. Хоть без.

Марфа покраснела до ушей. Привычный к таким оборотам Фрол краснеть не стал, сказал «понял» и исчез.

— Марфа, будем одеваться. К выезду. Не серое. То, в котором я езжу в Сенат.

Ярцев прибежал через четверть часа, в пальто нараспашку, без перчаток и с таким видом, будто последний квартал действительно бежал. Виктор Матвеевич Ярцев служил при комитете княгини второй год, по хозяйственной части, и хозяйственная часть при нем стала выглядеть иначе: пропавший вагон с бельем нашелся через три дня, а поставщик, поставлявший в лазарет гнилую марлю, узнал о своем страшном будущем от Ярцева раньше, чем успел ее продать. Ему было под тридцать. Худой, быстрый, с короткими усами и глазами, которые успевали осмотреть комнату раньше, чем он успевал поклониться. До комитета он где-то служил, и княгиня знала где, а больше не знал никто.

— Садитесь. Слушайте и не перебивайте.

Она рассказала. Дочь графа Батурина, которую он видел в этом доме перед отправкой отряда. Харбин, болезнь, доктор Дмитриев, венчание в госпитале. Вернулись недавно, живут на Тверской. Вчера обыск, его увезли в тюрьму, ее, по слухам, в монастырь.

— Мне нужно знать все. Кто ведет дело, по какой статье, где он, где она, кто судил, кто защищает и что можно сделать. Через час. Быстрее, если сумеете.

— Все будет сделано.

Он поклонился и вышел, и на лестнице снова застучали торопливые шаги, только теперь вниз.