Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Здесь звук стал другой: железо, ключи, гул большого пустого пространства, в котором каждый шаг отдавался наверху. Я перешел из суда в тюрьму, не выходя на улицу, минут за пять.

— Сюда.

Приемная. Дежурный за конторкой, с книгой, толстой, как у бухгалтера. Служитель подал ему постановление. Дежурный прочел, поднял глаза.

— Дмитриев Вадим Александрович?

— Да.

Он записал в книгу, сдающий расписался, принимающий расписался. Затем вещи. Часы. Бумажник, деньги в нем пересчитали вслух. Связка ключей, три штуки, с Аниными ярлыками. Дежурный повертел ярлыки, но ничего не сказал, записал: ключей три. Все это ушло в холщовый мешок с номером, и мне дали расписаться еще раз.

Обыскивал другой, в углу, за загородкой. Карманы, сюртук, жилет, подкладку прощупал. Ботинки снять, показать, надеть. Делал он это без интереса, как санитар, который в сотый раз стелет койку. Одежду оставили мою.

Наверх меня вел надзиратель, шел впереди, не оглядываясь. Лестница железная. Дальше галерея, узкая, с решетчатыми перилами, и с нее видно вниз, во весь пролет, и вверх, где такие же галереи и такие же двери, одинаковые, с номерами и глазками. Кто-то шел этажом выше, и шаги отдавались прямо над головой.

Надзиратель остановился.

— Сто сорок вторая.

Ключ повернулся.

— Входите.

Я вошел. Дверь закрылась, и ключ повернулся еще раз, теперь снаружи.

Камера узкая, вытянутая, шага четыре в длину, два в ширину. Железная кровать у стены, откидная, с тюфяком. Стол у окна, привинчен. Табурет. Умывальник в углу. Труба отопления вдоль стены, теплая. Окно высоко, под потолком, в решетку, за ним серое небо. Под потолком электрическая лампа без абажура. Чисто. Тот, кто строил это здание, знал, что делает: здесь ничего нельзя сломать и не за что зацепиться.

Я сел на кровать. Часов не было, и время сразу перестало существовать: сколько сейчас, полдень или второй час, я не знал. В двенадцать ее вызывали к мировому. Значит, сейчас она там. Сидит на стуле перед чужим человеком, отвечает на вопросы, и рядом с ней маленький круглый Шергин. Розенталь говорил: по жалобе родителей заключение на несколько месяцев. Но никто, включая его, не верил, что до этого дойдет. Отец хочет заключения для своей дочери. Ну что же, дорогой папенька, наши пути еще пересекутся.

* * *

Анну привезли в помещение мирового участка без четверти двенадцать. Шергин приехал следом, на извозчике, и встретил ее у дверей, так что в комнату они вошли вместе. Она сказала секретарю, что защиту ее поручает присяжному поверенному Шергину, и секретарь записал.

Дело слушалось при закрытых дверях как семейное. Никакой публики, никаких газетчиков. Комната небольшая, с портретом на стене и столом под обязательным зеленым сукном. За столом мировой судья, худой, седой, в очках, в форменном сюртуке. Сбоку секретарь. У окна поверенный графа, присяжный поверенный Стахеев, гладкий, лет сорока пяти, с папкой на коленях. И свидетель. Он сидел у двери на стуле, в чистом пальто, с шапкой в руках, и когда Анна вошла, отвернулся к стене.

Она узнала его сразу. Аким, старший лакей. Он подавал ей пальто, когда ей было шесть лет. Теперь он глядел в угол, в пол, на шапку в своих руках, куда угодно, и по лицу было понятно: ему стыдно, а сделать он ничего не может. Или не хочет. Разница невелика.

— Ваше имя? — спросил судья.

— Анна Николаевна Дмитриева.

— Урожденная Батурина?

— Да.

— Возраст?

— Семнадцать лет.

— Супруг?

— Вадим Александрович Дмитриев, врач.

Секретарь сверил метрическую запись о рождении и выпись о венчании. Судья посмотрел на выпись, снял очки, надел.

— Защиту ваших интересов ведет присяжный поверенный Шергин?

— Да.

— Приступим.

Жалобу графа огласил секретарь. Она была короткая и составлена грамотно. Дочь находилась под родительской властью. Отношения ее с Дмитриевым отец запрещал прямо и неоднократно. Несогласие с браком выражал недвусмысленно. Разрешения не давал. Дочь это знала. Тем не менее вступила в брак. Просит применить закон.

Стахеев поднялся и говорил недолго. Ни одного лишнего слова. У него была записка графа. В записке граф запрещал дочери всякие сношения с Дмитриевым и добавлял, что пишет это сверх сказанного на словах, чтобы она могла обдумать все в одиночестве и не ссылалась потом на горячность разговора.

Был свидетель, готовый показать, что граф говорил дочери прямо: этот человек не может быть ее мужем. Было подтверждение, что отъезд в Италию последовал за скандалом и имел целью прекратить отношения. Была метрическая запись о браке. И не было главного: письменного согласия отца. Ни в каком виде.

— Обвиняемая знала волю отца, — сказал Стахеев. — Сознательно ей воспротивилась. Затем самостоятельно преодолела расстояние в несколько тысяч верст и вступила именно в тот брак, который отец желал предотвратить. Это не минутная вспышка, господин судья. Это продолжительное и обдуманное неповиновение родительской власти.

Он сел. Аким у двери не пошевелился.

Судья повернулся к Анне.

— Вам было известно, что отец против вашего брака с Дмитриевым?

— Отец ничего не знал о нем, кроме того, что кто-то вылечил меня, когда лучшие врачи Петербурга были бессильны. Он посчитал, что я увлеклась им. И все.

— Вы знали, что согласия он не даст?

— Я не спрашивала его о таких вещах.

— Но согласия на брак он не давал?

Анна помолчала. А что тут скажешь.

— Нет.

— Тем не менее вы вступили в брак?

— Да.

— Почему?

И она рассказала Харбин. Приехала на войну сестрой милосердия. Работала в Красном Кресте. Заболела, заражение крови. Была при смерти. Ее снова лечил Дмитриев, они встретились случайно. Когда стало лучше, она сама сказала ему, что хочет венчаться. Не в бреду, в сознании, при священнике и врачах, все они это подтвердят. Хотела стать его женой немедленно, а не через три года.

— Не считала возможным откладывать жизнь неизвестно на сколько, — сказала она. — Вот почему.

Судья записал что-то себе и спросил, не меняя голоса:

— Вы раскаиваетесь в том, что вступили в этот брак вопреки воле отца?

Шергин, сидевший рядом, положил ладонь на край стола, у самой ее руки. Анна видела эту руку и понимала, что она значит, но гордость не позволила ей сказать то, что было нужно.

— Нет, — сказала она.

— Если бы вы снова оказались в тех же обстоятельствах?

— Я снова вышла бы замуж за Вадима Александровича.

Стахеев удовлетворенно наклонил голову.

Заговорил Шергин.

Первое. Брак законен и действителен. Отсутствие родительского согласия его не уничтожает, на этот счет есть прямые разъяснения. Суд разбирает не брак, а только ответственность обвиняемой.

Второе. Обстоятельства исключительные. Война. Харбин. Тяжелая болезнь. Прямая угроза жизни, подтвержденная врачами письменно. Расстояние до