Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Петербурга, при котором испросить согласие было невозможно физически. Чрезвычайное разрешение духовного начальства, испрошенное по всей форме.

Третье. Обвиняемая не совершила ничего постыдного. Не вступила в связь, не обманула, не скрывала брака, не искала выгоды. Она стала законной женой человека, которого выбрала. За это ее и судят.

Четвертое. Ей семнадцать лет. При назначении наказания суд обязан применить правила о несовершеннолетних, по закону тысяча восемьсот девяносто седьмого года: для возраста от семнадцати до двадцати одного года исправительные наказания понижаются обязательно на одну степень, а по обстоятельствам дела и на две.

— Защита просит оправдать, — закончил он. — Если же суд найдет состав доказанным, просит назначить наименьшее наказание из допустимых законом. И заранее заявляю, что о применении правил о несовершеннолетних будет сказано во всякой инстанции, куда дело дойдет.

Стахеев привстал, насколько требовала вежливость, и ответил.

— Граф Батурин не ищет мести своей дочери и не определяет суду меру наказания. Он просит только применить закон. Что касается болезни, то она объясняет поспешность брака. Но не объясняет, отчего Анна Николаевна решила, что родительская воля для нее больше не существует. Обвиняемая только что заявила суду, что не раскаивается и при тех же обстоятельствах поступила бы так же. Предоставляю определение меры наказания усмотрению суда.

— Последнее слово обвиняемой, — сказал судья.

Анна встала.

— Я люблю своего отца и не хотела причинять ему боль. Но я не признаю преступлением то, что стала женой человека по собственной воле. Если суд считает мой брак неповиновением, я не могу изменить того, что произошло. Но от мужа я не откажусь.

Она села. Аким у двери наклонил голову еще ниже, окончательно уставясь в пол.

Судья удалился. Дверь за ним закрылась, и в комнате остались секретарь, поверенные, свидетель и Анна. Никто не разговаривал. Стахеев перекладывал что-то в папке. Шергин сидел неподвижно и смотрел перед собой, и понять по нему нельзя было ничего. Анна думала не о себе. Она думала о том, что сейчас в окружном суде, за две улицы отсюда. Шергин, когда она спросила его перед началом, ответил: узнаю позже.

Прошло минут двадцать. Потом дверь открылась.

Судья сел, надел очки и прочел с листа.

Признать Анну Николаевну Дмитриеву виновной во вступлении в брак против решительного запрещения родителя. Подвергнуть заключению в женском монастыре православного исповедания сроком на восемь месяцев. По распоряжению Санкт-Петербургской духовной консистории местом содержания назначить Староладожский Успенский женский монастырь. Приговор может быть обжалован в мировой съезд.

Восемь месяцев. Она успела подумать только это.

Шергин встал раньше, чем судья договорил последнюю фразу.

— Защита заявляет неудовольствие на приговор. Прошу занести. Защита считает назначение наивысшего срока неправильным, в том числе ввиду несовершеннолетия осужденной и обязательных правил закона тысяча восемьсот девяносто седьмого года, которые судом не применены.

— Мотивы будут изложены в окончательной форме приговора, — сказал судья.

— Прошу до вступления приговора в законную силу оставить Анну Николаевну на свободе под поручительством.

— Поручителей в настоящее время нет. Рассматривать нечего.

Он закрыл дело.

К Анне подошел полицейский чиновник.

— Пожалуйте, сударыня. Карета внизу.

Она встала. Шергин успел сказать ей вполголоса, что будет у нее завтра, что бумага пойдет сегодня же и что ей нужно только одно: молчать и ждать. Она кивнула и прошла мимо Акима. Он поднялся, когда она проходила, как поднимался всегда, когда барышня выходила из комнаты, и держал шапку у груди. Она на него не посмотрела.

Внизу у крыльца стояла закрытая карета с решетчатым окошком в дверце. Чиновник подал руку. Анна села, дверца закрылась, и карета тронулась.

* * *

Историческая справка.

Кто-то может подумать, что ситуация нереалистична. Отец-монстр — это из фильмов ужасов. Но нет, подобные события в те времена были нередки. В Петербурге 1905 года сословный гонор значил для старой аристократии гораздо больше, чем личное счастье детей.

Вот лишь несколько примеров.

Дело графини Прасковьи Шереметевой

Прасковья, дочь одного из богатейших людей России, влюбилась в человека, которого семья считала недостаточно знатным, и тайно обвенчалась.

Брат графини, узнав о тайном браке, пришел в такое бешенство, что силой вывез сестру из Петербурга в глухое имение. Ее держали под замком, лишили связи с внешним миром и мужем. Семья использовала колоссальные связи при дворе, чтобы замять дело. Мужа запугали, а Прасковью планировали насильно постричь в монахини. Дело дошло до императора. Только вмешательство самодержца спасло женщину от монастыря.

Великий князь Михаил Александрович и Наталья Брасова

Самый громкий мезальянс начала 20 века (1912 год). Брат Николая II влюбился в Наталью Шереметьевскую (Вульферт), которая не принадлежала к царской крови (дочь московского адвоката).

Императорская семья (как «родители» в широком смысле) пришла в ужас. Николаю II доложили о тайном венчании в Вене.

Государство обрушило на них весь административный ресурс. Михаила уволили со всех военных постов, лишили званий и запретили въезд в Россию (отправили в изгнание). Над его имуществом и капиталами (исчислявшимися десятками миллионов рублей) была учреждена государственная опека. Он не мог распоряжаться собственными деньгами.

Дело Ольги Чертковой

В конце XIX века Ольга Черткова (Гудович) решила развестись со своим знатным мужем из-за невыносимой жизни и уйти к человеку, которого любила.

Муж и его влиятельная родня решили уничтожить ее социально.

Поскольку светского развода не существовало, дело решал Святейший Синод. Семья мужа подкупила свидетелей, наняла сыщиков, которые следили за каждым шагом женщины, чтобы уличить ее в прелюбодеянии. В результате Синод расторг брак, но Ольге было пожизненно запрещено вступать в новый брак (классическая епитимья Синода для виновной стороны). Кроме того, светское общество Петербурга объявило ей тотальный бойкот: перед ней закрылись двери всех салонов, с ней не здоровались.

Вот так-то!

* * *

Глава 11

* * *

Письмо пришло с утренней почтой, вместе с газетами, счетом от портнихи и приглашением на чей-то юбилей. Княгиня Гагарина отложила его в сторону, потому что почерк не узнала. Обратный адрес был ей незнаком. Тверская, дом у Таврического сада. Такого адреса она не помнила ни за кем.

Распечатала она его последним, за кофе, в очках, которые не любила и носила только дома.

'Дорогая Елизавета Сергеевна.

Пишу вам из Петербурга. Я здесь только что появилась и не писала раньше, потому что не хотела писать «жива, здорова» без адреса. Теперь адрес есть, и он в конце письма.

Сначала о том, что вы, вероятно, уже знаете, но я хочу, чтобы вы знали это от меня. В Чите я не осталась. Про санитарный поезд я