Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

хозяине, нахмурился и объявил, что у слуги жар и, похоже, лихорадка.

Слово «лихорадка» в порту, где все боятся тифа и оспы, действует безотказно. Хозяин даже отшатнулся.

— Не тревожьтесь, — успокоил я его. — Заразы, думаю, нет. Обычная простудная горячка, перемерз в дороге. Но человек он у меня в услужении, и я не хочу морить его в одной комнате с собой, а тем более тревожить ваших почтенных постояльцев. Приличный дом, приличная публика. Да и сам подхватить болезнь не хочу. Я подыщу ему отдельный угол поблизости, где буду его навещать и лечить. Так спокойнее всем.

Хозяин рассыпался в благодарностях. Немецкая чистоплотность, немецкая забота о порядке, все как он и ожидал от герра доктора.

Комнату я искал сам, полдня, обходя ближние улицы с видом озабоченного хозяина. Мне нужен был не любой угол, а угол с окном, глядящим левее нашего, за тот проклятый пакгауз, на главную гряду складов. Пришлось походить. В двух местах окна выходили не туда. В третьем хозяйка оказалась слишком любопытна, такая в первый же вечер станет носить больному бульон и совать нос куда не следует. Мне это было ни к чему.

Нашлось на третьей улице. Каморка на втором этаже над лавкой, отдельный вход с заднего двора, хозяин глухой старик, которому лишь бы платили. Из узкого окошка открывалось как раз то, что нужно. Пути, а за ними, как на ладони, склады. Не угол, а самая их середина, ящики, скирды, бочки, все кучами или длинными правильными рядами. Я постоял у этого окна минуту и понял: вот оно. То самое, чего не хватало.

Заплатил вперед, не торгуясь, и в тот же вечер перевез туда Густава. Довез в наемной повозке, укутанного, с саквояжем и одним из наших кофров, того, что потяжелее. Больного слугу с вещами хозяина никто на улице не разглядывал. Мало ли, немец возит своего лакея лечиться. Дело житейское.

В каморке я помог ему занести кофр и поставить у окна. Воздвиженский снял очки, оглядел свое новое жилье, тесное, темное, пропахшее чем-то непонятным. Потом отодвинул на палец занавеску и посмотрел на склады.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Отсюда достану. Прямо в середину.

— Достанете, — сказал я. — Теперь бьем с двух сторон. Я из нашего окна по углу, вы отсюда по ящикам. Разом.

Он кивнул. Мы обо всем сговорились еще раз, до последней мелочи, кто за чем следит и что делает после. А после у обоих было одно: бросить все и уходить из города вместе с теми, кто побежит.

Я оставил ему воды, еды и второй ключ от каморки. Потом вышел, поднял воротник и пошел к себе. Один. Впервые за много дней мы разошлись по разным крышам, и от этого сделалось тоскливо. Пока мы были вместе, все было спокойней. А теперь между нами лег почти весь порт, полный японцев, и каждый оставался сам за себя.

Дома я запер дверь, сел у окна и стал ждать. Все было готово.

Ждать пришлось двое суток. Я сидел у окна, выходил ненадолго на улицу, возвращался и снова садился. Отправил для отвода глаз в Германию несколько писем — дескать, договариваюсь о поставках и прочем. Спалось так себе. Пару раз в день пробирался к Воздвиженскому, узнавал, как там самочувствие больного Густава. Тот пока не выздоравливал. Для этого было еще не время.

На вторую ночь под окнами загремели сапоги, и я похолодел. Японцы пошли по домам. Слышно было, как в соседнем дворе стучат в дверь, как лает разбуженная собака, как хозяин что-то торопливо объясняет. Обход. То ли искали кого-то, то ли просто проверяли всех подряд, кого война согнала в порт. В такие дни гарнизон всегда нервничает и хватает без разбора.

Я успел спрятать все лишнее. Когда застучали ко мне, я вышел заспанный, в халате, с лампой, и разыграл законное возмущение уважаемого немецкого врача, которого будят среди ночи. Японский унтер (или какие у них здесь звания), с которым были два солдата, по-немецки не понимал ни слова, а паспорт и вид рассерженного герра доктора подействовали. Он что-то буркнул, козырнул и вышел. Я запер за ним дверь и еще долго сидел в темноте, слушая, как солдаты уходят дальше по улице. Пронесло. Но я лишний раз понял, как мало нужно, чтобы все рухнуло.

Утром пошел к Воздвиженскому, холодея от мысли, что старик-хозяин скажет, что его забрали солдаты. Но нет, все хорошо. Больной слуга немецкого профессора — этим проверяющие вполне удовлетворились.

Западный край неба по ночам иногда вспыхивал далеким светом, и это были не зарницы. Мищенко со своим отрядом подтягивался ближе, передовые отряды что-то жгли. Я ложился с мыслью, что, может, это последняя ночь, а потом оказывалось, что нет.

Все началось ночью, еще до рассвета.

Далекий глухой удар где-то на западе, за городом. Потом второй. Потом покатило раскатами, часто, вперемежку, и я уже не считал. Пушки. Да, началось.

Город проснулся весь и разом. Внизу захлопали двери, застучали по лестнице, кто-то кричал по-китайски, кто-то по-японски. По улице пробежали, потом еще. Где-то заголосила женщина. Я приоткрыл штору и глянул на порт.

Там уже поднялась суета. У складов забегали, засвистели, солдаты бежали к западной окраине, туда, откуда била русская артиллерия. Часовые у дальнего угла, у моих дощатых сараев, тоже завертели головами. Потом многие часовые пропали — похоже, командиры переместили их на позиции.

Обстрел придвигался. Первый снаряд лег где-то на путях, я не увидел, только услышал и почувствовал, как дрогнули стекла. Потом рвануло ближе. На улице внизу началось то, что и должно было начаться. Люди побежали. С узлами, с детьми на руках, с тачками, на которые навалено барахло. Порт еще был целехонек, но люди бежали уже по-настоящему.

Пора.

Я оглядел комнату, где прожил эти дни. Все здесь чужое, все брошу. Подошел к окну, отвел штору до конца. Угол складов лежал передо мной пустой и темный, часовых нет, никого. Дощатые сараи, бочки и прочее. Все, что так хорошо горит.

Потом я помчался я Воздвиженскому — запускать ракеты надо синхронно, а перед этим переодеться, стать другими людьми, не немецким доктором и его туповатым слугой.

…Химический таймер с кислотой был запущен. Несколько минут — и порох загорится, ракеты вылетят по направляющим из наших окон. Мы, уже переодевшись, стояли в отдалении и ждали. В Инкоу много людей европейской внешности — коммерсанты, рабочие, клерки. Среди них мы попытаемся затеряться.

…А потом то, что должно было случиться, случилось. По