Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

копошились кули, разгружали, катили тачки к пакгаузам. Значит, возят и по ночам. Возят много. Порт работал без остановки, кормил армию под Мукденом, и каждый час к тем грудам под брезентом что-то прибавлялось.

Я стал наблюдать за часовыми. Смену им меняли, судя по всему, каждые два часа. К будкам подходил разводящий, старый часовой уходил, новый оставался топтаться у костра. К середине ночи костры прогорали, движение у складов редело, и часовые всё чаще жались к огню, спиной к темноте. По уму так и должно быть. Живой человек ночью, на морозе, к четвертому часу думает не о службе, а о том, как бы не околеть. Это я себе на будущее и заметил.

Заметил и другое. Вокзал и ближние пакгаузы освещались фонарями, там было светло. А дальний угол, тот самый, где стояли сараи, бочки и прочее, тонул в темноте. Фонарей туда не провели, костров там не жгли, охрана обходила его редко и нехотя. Оно и понятно: что там смотреть-то, керосин в бочках да рухлядь под бумагой, кому это нужно. Вот это темное пятно на краю освещенного порта я и запомнил лучше всего.

У окна я просидел долго. Потом задернул штору и лег. Уснул сразу, без всяких мыслей. Они будут завтра, а сегодня надо спать. Кто на войне не спит, когда можно, тот дурак.

Японский военный госпиталь в Инкоу устроили в бывшей китайской управе, большом сером здании за высоким забором. Я подошел к воротам с саквояжем, с паспортом и с той уверенной наглостью, которая открывает больше дверей, чем любые рекомендации.

Часовому я предъявил бумаги. Объяснил по-немецки, потом на ломаном английском: доктор фон Краузе из Мюнхена прибыл с научной целью и желает засвидетельствовать почтение здешним коллегам. Часовой не понял и половины, но слова «доктор», «Мюнхен» и мой костюм подействовали. Меня провели внутрь, к дежурному врачу, а тот, услышав про Германию, оживился и повел к старшему хирургу.

Тот оказался немолодым, сухим японцем с академической бородкой и с прекрасным немецким. Мы раскланялись, обменялись любезностями. Я сразу взял верный тон: почтительный, но без заискивания, коллега к коллеге. Разве что с легким налетом европейского снобизма, которое японец счел бы естественным и оттого не обидным.

Он повел меня по палатам. Я шел, смотрел, кивал и хвалил. Хвалить, впрочем, было за что. Чистота у них стояла отменная. Полы мытые, белье свежее, повязки меняли вовремя, и гноя, надо признать, в палатах было куда меньше, чем в наших лазаретах. Японский порядок железный. Каждый раненый с карточкой, каждая карточка заполнена.

— У вас превосходно поставлена антисептика, — сказал я, и это была чистая правда. — В европейских армиях о таком проценте выздоровлений пока только мечтают. Вам есть чем гордиться.

Старший хирург наклонил голову, и по лицу его было видно, что похвала легла в точку. Немецкий коллега хвалит, значит, всё делается правильно. Для человека, который всю жизнь тянулся за немецкой наукой, это дорогого стоило.

У одной из коек я задержался. Молодой солдат, ранение в живот, уже оперированный. Лежал бледный, с запавшими глазами, но живой, и по всему выходило, что выживет. Я приподнял край повязки, глянул на шов. Шов был чистый, аккуратный, без нагноения. Работа хорошая.

— Резекция кишки? — спросил я.

— Да. Пуля прошла навылет, задела петлю тонкой кишки. Резецировали, наложили соустье.

— И оперировали в первые часы?

— В первые шесть. Мы стараемся не медлить. Промедление убивает.

— Да, убивает, — согласился я. — Но не везде это поняли. У нас в Европе иные хирурги до сих пор предпочитают выжидать, и хоронят больше, чем режут. Вы правы, что не медлите.

Молодой японский врач, что стоял рядом, слушал меня с открытым любопытством и о чем-то спросил старшего по-японски. Тот перевел: коллега интересуется, как в Германии смотрят на дренаж брюшной полости после таких операций. Я ответил обстоятельно, со ссылками на имена. С умным видом пощупал пульс, глянул под повязку. Задал два-три вопроса про раневые каналы от их же винтовок, поговорил о малом калибре и оболочечной пуле. Так говорил бы и настоящий фон Краузе.

А про себя думал совсем другое. Пока я тут раскланиваюсь и умничаю, десяток японцев накрепко запоминают: был немецкий доктор, ученый, вежливый, знающий, спрашивал про ранения, хвалил порядки. Алиби крепло с каждой палатой. Через неделю, когда всё случится, эти же люди будут искренне удивляться: не может быть, такой почтенный господин, он же интересовался дренажом.

На прощание старший хирург пригласил меня заходить еще и обещал показать операционную. Я поблагодарил и обещал непременно воспользоваться.

Воздвиженский всё это время просидел в передней на лавке, с саквояжем на коленях, глухой и хмурый. Когда я вышел, он молча поднялся и пошел за мной. Слуга как слуга. Ни один японец на него и не взглянул.

От госпиталя мы пошли не прямо к дому, а в обход, длинной дорогой. Так я решил заранее. Господину доктору положено осматривать город, знакомиться, гулять. Пусть гуляет, а заодно поглядит на то, ради чего приехал.

Мы прошли вдоль складов, держась той стороны улицы, что попроще. Я шагал, опираясь на трость, и вертел головой с ленивым любопытством богатого приезжего. Воздвиженский плелся сзади и, я знаю, считал. Будки, часовых, ворота, ряды проволоки. Глаз на такие вещи у него был вернее моего.

Часовые стояли часто, но лениво. Дело было к вечеру, мороз крепчал, и солдаты жались к кострам, притопывали, поглядывали на редких прохожих без интереса. На двух европейцев никто не обратил внимания. Мы для них были частью пейзажа, вроде китайцев с тачками.

Я тоже смотрел, хоть и по-своему. Пакгаузы у путей стояли под железом, но между ними, ближе к воде, тянулся ряд построек попроще, дощатых, крытых просмоленной бумагой. Там держали то, что боится не столько врага, сколько случайной искры. По углам этих сараев чернели врытые в землю бочки, много бочек, ряд за рядом. Керосин, а может, и что еще. Стояло всё это тесно, стена к стене, деревяшка к деревяшке. Загорись один такой сарай, и соседний вспыхнет сам, без всякой помощи, а за ним третий и так далее. Тот, кто свозил сюда все, о пожаре, видно, думал в последнюю очередь. Ему бы места побольше да поближе к причалам. О таких вещах вообще думают поздно, когда уже полыхает.

Один раз навстречу вышел патруль, четверо солдат с унтером. Я и бровью не повел, продолжал разглядывать вывеску над лавкой, будто выбираю, куда зайти. Унтер скользнул по нам взглядом, по костюму, по трости,