Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

надо: где положить тур, где затянуть, где оставить слабину. Ито смотрел, потом взял у меня из рук конец бинта, повторил еще раз для санитара и остался доволен.

Мы вышли на воздух. После карболки и других больничных запахов воздух показался невероятно свежим. Ито проводил меня, раскланялся, напомнил про лекарства. Я обещал написать сегодня же.

Затем мы с Воздвиженским пошли назад через станцию. Медленным шагом, не торопясь.

Составы приходили один за другим, разгружались, уходили порожняком. Кули катили тачки, штабеля под брезентом росли на глазах. К тем горам ящиков, что я видел в первый день, прибавились новые, и стояли они уже не только вдоль путей, но и там, где раньше был пустой плац. Японцы свозили сюда все, чем собирались воевать. Свозили и складывали в одну кучу.

По дороге нам дважды встретился патруль. В первый день нашего здесь появления, как нам показалось, патрули ходили лениво, смотрели невнимательно. Теперь все выглядело иначе. Наблюдали, заглядывали в лица. У шлагбаума на въезде я заметил новую пулеметную точку, обложенную мешками с песком. Ее вчера тут не было.

Что-то менялось.

Слухи поползли на третий день. Их принес хозяин нашего дома. Он поймал меня на лестнице, отвел в сторону и зашептал, что говорят, будто русская конница спустилась откуда-то с севера и идет сюда, к порту. Много конницы, тьма. Японцы, мол, стягивают войска и злятся.

— Как вы думаете, герр доктор, это опасно? — спросил он, и глаза у него были круглые.

— Война везде опасна, — сказал я. — Но русские до сих пор наступали как черепахи. Не думаю, что они вдруг научились бегать. Скорее слухи. Люди на войне любят пугать друг друга, так время идет быстрее.

Он покивал, немного успокоился. А я поднялся к себе и подумал, что черепаха-то, похоже, наконец решилась и поползла. Мищенко приближался. Счет идет на дни.

В тот же день ко мне явился гость, которого я меньше всего хотел видеть. Я вернулся из аптеки, где нарочно, для виду, приценивался к местным снадобьям, и застал у крыльца пролетку, а на лестнице поручика Каяси. Того самого, из военной жандармерии, что проверял нас в поезде. В белых перчатках, при шашке, вежливый до приторности.

— Герр доктор фон Краузе. Простите за беспокойство. Проходил мимо, решил справиться, как устроился господин доктор. Где вы живете, мне сказали в госпитале, я туда сегодня заходил.

Вот это да. В случайные совпадения и в случайные приходы жандарма верится слабо. Что за чертовщина. Может, положено у них проверять? Или по собственной инициативе? Неловкость от того, что испортил упаковку ваты, спала, и решил навести справки? Или действительно захотел познакомиться с немецким доктором?

— Устроился недурно, благодарю. Хотя ваш город становится шумным. Говорят всякое.

— Говорят, — согласился он. — Вот поэтому я и зашел. Время тревожное. Как продвигается ваша работа? Договорились ли с санитарной службой?

Я пригласил его наверх, деваться было некуда. Отказать жандарму значило насторожить его. В комнате на виду лежало то, что и должно лежать у приезжего доктора: раскрытый саквояж, книги, склянки с честными аптечными наклейками. Все опасное спрятано, а с обыском сейчас жандарм не полезет. Я налил гостю коньяку и мы поговорили о медицине, о военных ранах, о немецкой и японской хирургии.

Каяси слушал и кивал, прихлебывал коньяк.

— Что ж, не смею мешать, — сказал наконец поручик и поднялся. — Берегите себя, герр доктор. Скоро, боюсь, действительно будет неспокойно. Если понадобится помощь, вы знаете, где меня искать.

— Непременно, поручик. Благодарю за заботу.

Хотя где его искать, я не знал.

Он козырнул и ушел. Я запер дверь. Одно я понял ясно: за нами приглядывают. Не сильно, вполглаза, как за всяким иностранцем в военном порту. Однако приглядывают. Значит, тянуть больше нельзя.

Вечером я запер дверь и все рассказал Воздвиженскому. По-немецки, вполголоса, как мы теперь только и разговаривали.

— Пора, — сказал я. — Готово у вас?

— Почти, — ответил он. — Дайте мне еще ночь.

Работал он по ночам. Днем в комнате все стояло как у обычных постояльцев: чемоданы, склянки, книги, докторский хлам напоказ. А ночью, когда дом засыпал, Воздвиженский запирал дверь, завешивал окно плотнее и садился к столу.

Те ракеты, что мы купили на базаре, из безобидной китайской забавы понемногу превращались в другое. Воздвиженский начинял их тем, что мы привезли с собой. Я старался в это не лезть. С меня хватит медицины, а с этим пусть господин Густав сам занимается. От меня здесь особой помощи не требуется. Даже направляющие для выстрела он сделал полностью сам.

Из нашего окна, надо напомнить, открывался край складов. Дощатые сараи, ряды бочек, всякая рухлядь под бумагой и брезентом. Даже керосиновые бочки на которые мы очень рассчитывали. Фонарей туда не провели, часовые проходили редко. Лучшего места, чтобы занялось, и не придумаешь.

Вот только это был лишь край. Угол. А главная масса, снарядные ящики, скирды сена, топливо, то есть все то, ради чего мы сюда лезли, лежало дальше, левее, вдоль путей. Из нашего окна туда было не достать. Мешал длинный пакгауз, он загораживал полпорта, как ставень.

— Отсюда я подожгу угол, — сказал Воздвиженский. — Скорее всего, хорошо подожгу. Но до складов с боеприпасом огонь может и не дойти. Далековато… Перекинется, если сильно повезет. А если не повезет, потушат этот угол, и все.

— Значит, одного окна мало.

— Мало. Бить надо с двух сторон разом. Отсюда по углу, и еще откуда-то оттуда, — он мотнул головой влево, за пакгауз, — по основному. Чтобы занялось сразу в двух местах. Из одной комнаты так не выйдет. Нужна вторая. С окном на ту сторону.

Я это и сам уже понял. Вопрос был только, как ее раздобыть, вторую комнату с нужным видом, и не насторожить при этом весь квартал.

Полночи я лежал и вертел это в голове. Немецкий доктор снимает второе жилье, зачем? Для склада товара? Глупо, товара у меня нет. Для приема больных? Тоже нелепо. Не за тем ехал.

А под утро придумалось само, и придумалось хорошо. Даже отлично, я потом сам себе удивлялся.

Утром я объявил, что Густав захворал.

Началось это еще накануне, я загодя подготовил почву. За ужином при хозяйском мальчишке, что убирал посуду, я громко попенял слуге на вялость и велел ему не дышать в мою сторону. Наутро Густав встал с постели уже с лицом больного человека. У него неплохо получилось. Ссутулился, ходил медленно, за столом сидел, уставившись в тарелку, и держался за бок. Я пощупал ему лоб при зашедшем