Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

и отвел глаза. Прошли мимо. Богатый иностранец не добыча. С него взятки гладки, а от начальства за обиженного европейца можно и по шапке получить.

— Плотно стоят, — тихо, по-немецки, обронил Воздвиженский, когда патруль скрылся за углом. — По ночам, думаю, многие дремлют. И между теми складами, что у самой воды, проволоки почти нет. Не успели протянуть или посчитали, что с воды никто не полезет.

— После договорим, — так же тихо ответил я.

Он смолк. Правильно. Улица не место для таких разговоров.

Рынок в Инкоу гудел даже под вечер, даже в мороз. Порт есть порт, тут торгуют всегда. Мы свернули в него будто невзначай.

Пахло всем разом. Жареной рыбой с лотков, горелым маслом, дымом жаровен. И поверх этого, из-за рядов, тянуло помоями и нечистотами из открытых канав. Обычный запах китайского рынка зимой. Воздвиженский поморщился, я — нет. Медицинский опыт, знаете ли. Помогает бороться с брезгливостью.

Мы прошли рыбные ряды, потом посудные. Я приценивался то к одному, то к другому, для вида, как и положено праздному иностранцу с деньгами. Купил Воздвиженскому связку сушеной хурмы, сунул ему в руки, пусть держит, слуге положено таскать хозяйские покупки. Он взял с кислой рожей, вполне в образе.

Народу было столько, что нас толкали со всех сторон. Гадальщик разложил на циновке кости и что-то выкрикивал. Мясник рубил на колоде окровавленную тушу. Мальчишки шныряли под ногами, тянули руки. Я раздраженно отмахивался тростью.

Мне тем временем нужно было совсем другое. И нашлось оно в дальнем углу, где торговали всякой всячиной к праздникам. Бумажные фонари, красные полосы с иероглифами, курительные палочки. И то, что нужно. Фейерверки.

Целая лавка их. Китаец без фейерверков не живет и не умирает, всё у него с треском и дымом, чтобы отпугнуть злых духов. На прилавке и на полках лежали шутихи всех сортов. Мелкие связки, будто пучки соломы. И большие, толщиной с предплечье, бамбуковые трубы, туго набитые, залитые по торцам, с торчащими фитилями. Ракеты для больших праздников. Из тех, что летят в небо так, что слышно за версту, а видно за двадцать.

Вот эти большие меня и занимали.

— Густав, — сказал я по-немецки погромче, чтобы слышали вокруг, — взгляните, какая экзотика. Непременно надо взять. Дома никто не поверит, что я привез такое из Маньчжурии.

Воздвиженский подошел, равнодушно поглядел на трубы. Хозяйские блажи надоели ему до смерти. Но пальцами он их всё-таки прощупал, будто просто перебирает товар. Взвесил на руке одну, другую. Сколько там пороху, плотно ли набито, годится ли для дела. Потом чуть кивнул мне. Годятся.

Пока мы стояли у лавки, мимо снова прошел патруль, теперь уже японский, двое солдат. Воздвиженский на миг напрягся, я заметил, как под рукавом у него дернулись пальцы. Я тут же поднял связку шутих повыше и обратился к нему нарочито громко и весело, показывая на трубы, будто хвастаюсь удачной покупкой. Солдаты глянули на европейца, забавляющегося с фейерверками, на его хмурого слугу, и пошли дальше. Смотреть тут было не на что. Мало ли у богатого иностранца дури.

Торговец, старый китаец с реденькой бородкой, засуетился, замахал руками, затараторил. Я не понимал ни слова, да и не нужно. Показал тростью на самые большие связки: эти, эти и эти. Взял с запасом, много, как берет богатый чудак, которому деньги жгут карман. Пусть думают: вот дурак-иностранец, решил позабавиться местной диковиной.

Расплатился серебром. Отсчитал не торгуясь, переплатил наверное вдвое. Старик от такой удачи чуть не кланялся в пол.

Трубы уложили в купленный тут же плетеный ящик, прикрыли сверху бумажными фонарями и той самой хурмой. Воздвиженский взвалил ящик на плечо. Тяжелый, но не слишком.

Ни один патруль по дороге к дому на нас не смотрел. Мы дошли до дома, поднялись к себе, и Воздвиженский осторожно опустил ящик на пол.

Он запер дверь, задвинул щеколду. Постоял над ракетами, пристально глядя на них сверху вниз, и наконец сказал по-немецки, с довольной интонацией:

— Ну вот. Полдела есть.

* * *

Глава 6

Полдела да, готово. Вторая половина требовала уже скорее не смелости, а терпения и осторожности.

Взорвать, поджечь, устроить на весь порт такой фейерверк, какого тут не видали, это, как ни странно, была понятная часть. Страшная, но понятная. А вот жить в чужом городе чужим человеком, ходить, кланяться, притворяться, говорить на чужом языке, вот это вымотает по-настоящему. И при этом ни лицом, ни походкой, ни одним лишним взглядом на те самые склады себя не выдать.

Наутро я снова пошел в другой госпиталь. Доктору фон Краузе полагалось интересоваться местной медициной, и я интересовался. За мной, по обыкновению, тащился Густав с саквояжем и лицом человека, которому все на свете не нравится.

Госпиталь японцы развернули в бывшем таможенном пакгаузе. Внутри чисто, дощатые нары в два яруса, между ними санитары в белом. Пахло карболкой так, что резало глаза. Они лили ее всюду, на руки, на инструменты, на полы, будто карболка одна спасает от всех бед. Я про себя поморщился. Я бы половину этой карболки заменил спиртом, толку больше, а рук не жжет. Но фон Краузе приехал не учить, а приглядываться, и я приглядывался.

Встречал меня их старший врач, худой японец в пенсне, по фамилии Ито. Немецкий у него был выучен по книгам, гладкий и безжизненный (как у моего Густава), но меня это как раз очень устраивало. Он водил меня между нарами и с гордостью показывал раненых, будто товар на витрине.

— Прошу, герр доктор. Вот то, ради чего вы приехали.

Раненые лежали рядами. Русские пули из трехлинейки, а еще осколочные ранения, часто рваные, и обмороженные ноги, много обмороженных. Зима собирала свою долю исправно, без всякой стрельбы.

Я останавливался у нар, наклонялся, смотрел, задавал вопросы. Ито отвечал охотно. Хвалил свою хирургию, жаловался на нехватку кое-чего из лекарств. Я посочувствовал и как бы между делом обмолвился, что мог бы устроить поставку некоторых новых немецких лекарств, настоящих, не подделок, и напрямую. У Ито заблестели глаза. Вот и славно. Явно ни о чем не подозревает.

Чувствовал я себя в таких разговорах нехорошо. Не хотелось обманывать коллег. Будьте прокляты те политики, что затеяли войну. Но деваться некуда. Поэтому сжимал волю в кулак и продолжал играть немецкого профессора дальше.

У одних нар я не удержался. Санитар перебинтовывал солдату бедро, и делал это так, что повязка сползала, не держала, только зря переводился бинт. Я взял руку санитара, остановил и показал, как