Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

горят. Спросят, откуда столько, отвечай, что не их ума дело. Наглость в таком разговоре убедительнее любых объяснений.

— А цену какую просить?

— Хорошую. — Ракитин впервые за вечер усмехнулся. — Дешевый товар их спугнет вернее дорогого. Дешево отдают краденое, когда боятся. А ты не боишься, ты хозяин положения. Запрашивай смело, уступай со скрипом. Семен Ильич подскажет, где у них потолок.

Семен Ильич сдержанно кивнул.

— Ну, все ясно, — подытожил Ракитин. — Образец привезли?

Я достал бутыль. Семен Ильич ожил впервые за весь разговор. Он вынул пробку, понюхал горлышко. Наклонил бутыль, смочил палец, тронул языком. Подержал. Сплюнул в сторону.

— Хорош, — сказал он. Голос оказался тусклый, без выражения. — Почти чистый. Такой возьмут и еще попросят.

— Возьмут, — согласился Ракитин. — Дальше так. Ни доктора, ни, боже сохрани, командира на сделках быть не должно. Продает казак, ворует казак, все грехи на казаке. Вам, Вадим Александрович, отдельная просьба: сидите в лазарете и лечите. Ваша роль сыграна, дальше наша работа. Письмом извещу, когда выставлять товар.

— Понял. Не лезу.

— Вот и славно. Да, чуть не забыл. — Он понизил голос, хотя чужих тут не было. — По вашей засаде я справки навел. Не хунхузы. Двое из шестерых опознаны, оба терлись при харбинских скупщиках. Сидели наверняка по наводке, вопрос только, по чьей. Выясняю. Так что уговор прежний: в одиночку ни шагу.

Разъезжались по очереди, с промежутками. Семен Ильич сел в седло так, как садится человек, который предпочел бы никогда сюда не приезжать.

Новое письмо пришло через два дня и про делу там было совсем коротко. «Нынче ночью, там же. Товар весь».

К вечеру во дворе снаряжали телегу. Четыре бочки уложили, переложили гаоляновой соломой, укрыли брезентом. Стрижак взял двоих своих пластунов, из тех, что плавали за головой японского командира. Оба молчаливые, тертые, с лицами, по которым ничего не прочтешь. Он оглядел их и выдал инструкцию.

— Вы двое молчите. Что бы ни было, рта не раскрывать. Спросят, мычите что-нибудь. Говорить буду я. Ваше дело бочки ворочать и рожи делать разбойничьи. С этим, гляжу, справитесь.

Казаки ухмыльнулись. Телега скрипнула и утянулась в темноту, за ней шагом ушли верховые. Мне осталось то, что я умею хуже всего. Ждать.

Чтобы не сидеть без дела, я пошел в лазарет и устроил ночной обход, хотя очередь была не моя. Тифозные спали, температура у выздоравливающих держалась нормальная, Кузьма Лукич дремал в углу вполглаза, как старый кот. Придраться было не к чему, и это раздражало. Когда руки заняты, голова спокойна. А тут думаешь, что что может пойти не так, и находишь вариантов больше, чем хотелось бы. Стрижака могут проверять. Он может сказать что-то не так. Могут просто пырнуть ножом и забрать бочки даром.

Я перебрал все это раза три по кругу и заставил себя успокоиться. Повлиять уже все равно ни на что не сможешь.

* * *

У брошенной фанзы горел фонарь, прикрученный до самого малого огня. Телега стояла у стены, лошади дремали. Стрижак сидел на передке, грыз соломину и всем видом изображал человека, которому скучно и который приехал не по доброй воле, а за деньгами.

Покупатели опоздали на четверть часа. Сначала из темноты вынырнул одинокий верховой, объехал фанзу по широкому кругу, заглянул за угол, и только после этого свистнул своим. Осторожная публика. Подвода и трое верхом. Впереди Семен Ильич, за ним двое. Старший из двоих был толстый, в хорошей шубе, с сытым и недоверчивым лицом. Третий, возчик он или охрана, держался позади, и под полой у него угадывался обрез.

— Вот, — сказал Семен Ильич, кивая на телегу. — Матвей Кузьмич. Я говорил. Знакомы давно, человек надежный, я у него беру не первый месяц. Худого слова не скажу.

— Здорово живете, — лениво отозвался Стрижак. — Смотреть будете?

Толстый подошел, откинул брезент. Пробку у крайней бочки отбили, он зачерпнул жестяной кружкой, понюхал, посмотрел при свете фонаря. Потом плеснул на доску и поднес спичку. Огонь взялся сразу, синий, чистый, без желтизны.

— Не самый лучший, но и неплохой, — осторожно сказал толстый. — Где же такой берете, станичник?

— А то вы не знаете! — Стрижак засмеялся и выплюнул соломину. — Доктор у нас варит. Для лазарету. А я беру… для своих целей. У меня полномочия большие.

— А не хватится?

— А откуда ему знать, куда спирт ушел? Я взял, а дальше уже мое дело. Еще докторам не хватало подчиняться, хаха!

— Доктор-то что за человек? — спросил толстый как бы между делом.

— Доктор-то? — Стрижак поскреб бороду. — Доктор хороший, врать не стану. Режет и шьет знатно, солдатики на него молятся. А только чудной. Петербургский, что с него взять. Ходит гоголем, нос кверху, мы ему тут все грязь окопная. Мнит из себя. Чужой он, вот что я тебе скажу. Не наш. Я за него, ежели что, вступаться не стану. Наедет какая комиссия его спирт считать или еще чего, пусть сам выкручивается. Я ему в этом деле не помощник, и помощи своей не предложу, пусть хоть в ногах валяется.

Двое переглянулись. Ради этого они, похоже, и спрашивали. Казак себе на уме, доктора не любит, случись что, виноват доктор. Это хорошо.

— Сколько за все?

Стрижак назвал цену. Толстый покрутил головой.

— Побойся бога, станичник. За такие деньги я в Харбине…

— Вот и езжай в Харбин, — согласился Стрижак. — Только тамошний тебе сивухой в нос шибанет, а мой хоть архиерею подавай. Огонек-то видал? Синий! Ни одной желтой слезинки. Такого во всей Маньчжурии нет и не будет. Добавь, не скупись, товар того стоит.

Торговались долго и со вкусом. Стрижак спорил за каждый рубль, божился, ссылался на риск, на дорогу, на строгое начальство, скидывал по чуть-чуть и, судя по всему, получал от происходящего настоящее удовольствие. Он явно вошел во вкус.

Наконец-то сошлись. Толстый отсчитал серебро. Стрижак спрятал мешок за пазуху.

— А помногу возить сможешь? — спросил толстый, пряча пустой кошель. — Скажем, вдвое против нынешнего. И постоянно.

— Смогу. — Стрижак почесал бороду. — Доктор варит без продыху, у него этой браги, как у дурака махорки. Только говорю: товар такой, что залеживаться не станет, желающие найдутся и без вас.

— Не нужны желающие, — без выражения повторил толстый. — Мы все заберем. А на этих китайцев еще жандармы придут. Они тихо делать не умеют. У них все просто.

— И вот что еще скажу, — подобрел Стрижак. — Будете брать помногу и без канители, скину цену. Мне лишний раз мотаться радости мало. Деньги на земле не валяются, а спирт не вечный. Пока он есть, его продавать надо, а то