Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

мной на корточки. Фонарь он держал низко, над самым следом, и лицо у него было весьма напряженное.

Интересно, отчего.

— Вадим Александрович, это наверное все-таки японцы? — вполголоса спросил он. — Охотники их, диверсанты. Нарочно, для страху. Привязал к сапогам деревянные лапы и ходи, пугай гарнизон.

Мысль была очевидная и здравая, и я сам держал ее в голове с той минуты, как увидел следы. Психологическая война, дешево и сердито: один убитый часовой, и целый отряд шарахается от собственной тени. Японцы на выдумки не скупились. Да и мы хороши, сами их недавно вшами запугали.

Но при всей логичности пока что не очень складывается.

— Смотрите сами. — Я показал на отпечаток. — След глубже моего каблука, а я не пушинка. Человек с деревянными лапами на ногах шел бы вперевалку, короткими шагами, и лапы бы у него скользили по грязи, мазали. А тут шаг вдвое шире моего, чистый, без смазки, и все отпечатки под одним нажимом. И подхода нет: обратной цепочки от камыша мы не нашли. Человек ниоткуда не приходит.

— Так и зверь не приходит.

— И зверь не приходит, — согласился я. — В том и загвоздка.

Зубелин помолчал, глядя на след.

— Солдатам я про вражеских пластунов все-таки скажу, — решил он. — Пусть лучше в японца верят, чем в оборотня. С японцем хоть воевать можно.

— Скажите. Это сейчас полезнее правды. Тем более что правды у нас нет.

Из камыша не доносилось ни звука. Ни шороха, ни плеска с протоки. Тишина там стояла глухая, полная, и от этой тишины было хуже, чем от любого шума. Хоть бы не обстреляли оттуда сейчас. А то ведь могут знать, что мы здесь. Да еще и с фонарями. Тогда, правда, психологическая атака ставится под сомнение — убили часового и ждали, когда придут на место.

За спиной у меня забормотали. Страх пошел по солдатам, как огонь по сухой траве.

— Оборотень, братцы. Вот те и оборотень…

— Говорили китайцы, в плавнях черти живут. Хунхузы, и те эти места стороной обходят…

— Лисы у них есть такие, в человека перекидываются. Мне толмач сказывал: девять хвостов, и ходит ночью…

— Какая тебе лиса, дура! Лиса когтем голову не снесет! Тут вон какая лапища!

— С японцем воевать рядились, ваше высокоблагородие. А с этим… С этим пущай попы воюют!

— Молчать! — гаркнул Лихарев.

Замолчали. Но лица их мне не понравились. Эти люди месяцами сидели под обстрелами, ходили в контратаки, мерзли, тонули в грязи и не жаловались. Японца они не боялись: он понятен, у японца винтовка и штык, его можно убить. А сейчас они были готовы бежать. И не от врага, а от следа в грязи.

Лихарев тоже это видел. Он распорядился посты удвоить. Секрет отвести на полсотни шагов назад, к валу, и чтоб люди не сидели поодиночке. Тело накрыть шинелью и вынести к лазарету, утром осмотрим как следует. По камышам без команды не палить, в камыши не лазить, но если что, патронов не жалеть. Пушки тоже сориентировали на этот участок.

Солдаты зашевелились, начали выполнять. Заняться делом им сейчас было полезнее всего.

С телом вышла заминка. Двое, кому выпало нести, топтались над носилками и к убитому не притрагивались, только переглядывались. Унтер обложил матом обоих, перекрестился и взялся сам. Клюева уложили, накрыли шинелью с головой и понесли наверх, поскальзываясь на раскисшем склоне. Провожали его взглядами все до единого, и во взглядах был один страх.

Лихарев подошел ко мне и встал рядом. Он смотрел на цепочку следов, на камыш, снова на следы. Потом тихо сказал, чтобы слышал только я:

— Доктор. Ты человек ученый, в нечистую силу не веришь, я знаю. И я не верю. Ты мне одно скажи, по науке. Что это?

— Не знаю, — сказал я.

… Утром мы вернулись к секрету: я, Стрижак и двое его пластунов. Небо висело низко, серое, промозглое, с болота тянуло сыростью. Дневной свет ничего не объяснил, только показал масштаб задачи.

От бруствера до камышовой стены сотня метров открытого места. Грязь, рытвины, редкие кочки с пучками пожухлой травы. Ни куста, ни большой промоины, ни складки, в которой мог бы укрыться человек. Ночью казалось, что пройти эту сотню метров незаметно нельзя. Днем это выглядело еще безнадежнее. Тут и собака не проскочит, каждая кочка на виду, а в секрете сидели не слепые.

Но часовой убит. А летать люди не умеют. Значит, он полз.

Стрижак стоял рядом и смотрел на низину злыми глазами.

— Ночью тут не ходили? — спросил он, не поворачивая головы.

— Лихарев запретил. Секрет отвели к валу, в низину никто не спускался.

— Это хорошо, что не спускался.

Он спустился с бруствера и пошел вдоль края грязи, медленно, боком, наклонив голову. Пластуны разошлись веером, шагах в десяти друг от друга, и двинулись тем же манером. Со стороны это выглядело скучно: три человека битый час бродят по грязи и смотрят себе под ноги. Я ждал наверху и мерз. На бруствере за моей спиной понемногу собирались зрители, солдаты из ближних окопов. Стояли молча, курить никто не курил, только смотрели на камыш и на трех человек в грязи. Унтер шуганул их раз, другой, потом махнул рукой. Пусть смотрят. Пусть видят, что по этой грязи ходят живые люди и никто их не жрет.

Во всяком случае, пока не жрет.

А потом Стрижак махнул мне рукой. Он сидел на корточках метрах в пятидесяти от камыша, над самой обыкновенной кочкой.

— Гляньте, Вадим Александрович.

Смотреть было не на что. Кочка как кочка, пучок мертвой травы, рядом рытвина с жидкой грязью.

— Трава, — сказал Стрижак. — Примята. Не ветром: ветер треплет верхушки, а тут стебли к земле прижаты и в одну сторону. Лежало на ней что-то. Долго лежало, с весом.

Он передвинулся к рытвине и показал на ее край. Край был смазан, сглажен, будто по нему протащили мешок.

— И вот. А теперь сюда.

На комке глины, в шаге от рытвины, налипло волокно. Тонкое, светлое, сухое. Я снял его и растер в пальцах. Камыш. Сухой размочаленный камыш, в пятидесяти метрах от ближайших зарослей. Сам он сюда не прилетал: ветра ночью почти не было, а такой обрывок куда тяжелее пуха.

Дальше пластуны нашли еще. Смазанный край другой рытвины. Вдавленный след локтя у кочки, уже оплывший, но читаемый. Полоску, где жидкая грязь легла иначе, чем вокруг, гладко, словно ее пригладили ладонью. Все эти мелочи тянулись пунктиром от камыша к брустверу, и пунктир этот шел не по прямой, а от