Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

их не жалел. Бочки с брагой стояли у печей в два ряда, и их стерегли, как пороховой погреб.

Куб не остывал круглые сутки. Днем при нем дежурил кто-нибудь из толковых санитаров. Весь порядок люди уже выучили наизусть, только присматривай. Первая перегонка, отстой, слив с осадка, вторая перегонка и прочее. Головы в костер, без разговоров.

На второй день пришел Воздвиженский. Постоял, посмотрел на струйку из змеевика, на очередь бочек с брагой.

— Узкое место у вас, доктор, не брожение, а перегонка, — сказал он. — Куб один, а браги много. Пропускная способность, как у моста через ручей: с обеих сторон обоз, а въезд один.

— Знаю. Второй куб собрать не из чего. Медную трубку я уже один раз добыл, второго самовара у господ офицеров нет. Хотя надо было в городе поискать, что-то не подумал я.

— Самовара нет. — Он поправил очки. — А гильза есть. Если из гильзы вытянуть конус и раскатать… Впрочем, это долго. Проще иначе. Дров не жалейте и лед меняйте чаще, вот вам и вся модернизация. У вас змеевик к вечеру теплый, пар доходит недоохлажденный, половина обратно улетает.

Он оказался прав. Лед стали менять каждые два часа, огонь держали злее, и выход пошел заметно веселее. Артиллерист, а соображает в перегонке! Я ему так и сказал. Воздвиженский почему-то смутился и ушел к своим орудиям.

Заглянул и Лихарев. Обошел бочки, поднял крышку, понюхал, потрогал куб ладонью, как лоб больного.

— Завод, — сказал он. — Целый завод у меня в отряде.

Он покосился на глиняные обмазки, на трубку из самовара и махнул рукой. — Ладно. Сколько уже?

— К завтрашнему вечеру будет четыре бочки. Как просили.

— Быстро. — Он помолчал. — Даже как-то нехорошо, до чего быстро. Такими темпами нас с тобой после войны в акцизное ведомство возьмут. Обоих.

— Не возьмут. Мы для них слишком честные.

Лихарев хмыкнул и ушел, а я остался при кубе.

К исходу третьих суток в аптечной землянке выстроились четыре средних бочки. Литров двести. Чистый ректификат, прозрачный, крепкий, без сивушной вони. Капнешь на ладонь, испаряется мгновенно и холодит кожу. Хоть сейчас в операционную. Но, конечно, похуже все-таки настоящего.

Только пойдет он не туда, а свой лазаретный запас я отмерил заранее, в отдельную посуду. Мало ли как повернется игра.

Для интендантов мои двести литров подарок, какого им ни одна контора не сделает. Двести литров левого, чистого, безбумажного спирта. Ими можно долить казенные бочки и спокойно слить на сторону те же двести литров медицинского ректификата. Градус сойдется, спиртометр не пикнет, комиссия подпишет не глядя. А дальше Харбин. Разбавить до сорока, подкрасить жженым сахаром, разлить по бутылкам с французскими этикетками из подвальной типографии. Из двухсот литров выйдет с полтысячи литров «коньяка» и «ликера». В тыловых ресторанах, где бутылка идет по пять, по восемь, по десять рублей, это тысячи. Несколько тысяч рублей за одну сделку.

А раненый, у которого загноится шов, в эту арифметику не входит. Он проходит по другому ведомству.

Красивая схема, ничего не скажешь. Даже завидно, до чего просто. Одно утешение: на этот раз к бочкам привязана леска, и за удочкой сидит Ракитин.

На следующий день с почтой пришло письмо. Плотный конверт, знакомый мелкий почерк. Старший врач сводного госпиталя Петр Аркадьевич Гвоздев интересовался моим здоровьем и делами.

Писал Гвоздев о вещах сугубо медицинских. Спрашивал, договорился ли я с уважаемым Матвеем Кузьмичом насчет опытов, о которых мы условились. Одобрил ли программу господин заведующий. И готова ли партия лекарственного сырья, потому что интерес к ней в Харбине большой и откладывать нежелательно.

Перевод не требовался. Согласен ли Стрижак. Согласен ли Лихарев. Готов ли спирт.

Я ответил тем же языком. Опыты одобрены, Матвей Кузьмич согласен и полон рвения, сырья заготовлено двести литров, при надобности сделаю еще. Запечатал, отдал вестовому. Тот сунул конверт в сумку и уехал.

Новое письмо мне было короче и почти без маскировки. Гвоздев извещал, что консультация состоится сегодня в полночь, и описывал место. Брошенная фанза у сухой протоки, версты три к северу от старой кумирни, стоит на отшибе, одна, не ошибетесь. «Со мною будет человек, через которого станем действовать. Возьмите вашего сотрудника и образец сырья».

Лихарев прочитал, вернул листок.

— Началось, — сказал он. — Ну, с богом. Казаков возьми, двоих-троих. И это… Повнимательнее. А то может приедете, а там мертвый Ракитин и хунхузы вас ждут.

Выехали в одиннадцатом часу. Стрижак, я и двое казаков с Гончаром. Бутыль спирта лежала у меня в переметной суме, заткнутая и обвязанная тряпкой, чтобы не билась. Ночь стояла морозная, ясная, копыта стучали по промерзшей дороге громче, чем хотелось бы.

Фанзу нашли сразу. Черная коробка с провалившимся углом крыши, вокруг пустырь да камыш сухой протоки. У стены стояли две лошади.

Не доезжая, остановились. Гончар выслал двоих обойти фанзу кругом, подождал их условного свиста и только потом кивнул: чисто. Сам он с казаками остался в сотне шагов, растворился с ними в темноте. Мы со Стрижаком подъехали вдвоем.

Ракитин встретил нас в дверях. В полушубке без погон он сходил бы за подрядчика средней руки, если бы не выправка.

— Точны, господа. Люблю. Проходите.

Внутри на глиняном кане горел свечной огарок, прилепленный к черепку. У дальней стены, в тени, стоял второй человек. Лет сорока пяти, аккуратная бородка, добротная чуйка, картуз в руках. Похож на мелкого купца или приказчика при хорошем деле. Глаза цепкие, настороженные, и смотрели они на нас без всякой радости. Держался он как человек, которого сюда привели за шиворот. Скорее всего, так оно и было. Ракитин таких не уговаривает, а прижимает.

— Знакомьтесь, господа. Для нашего дела он Семен Ильич. Человек в интендантских кругах свой, торговый, ему верят. — Ракитин повел рукой в нашу сторону. — Доктор, Вадим Александрович. Матвей Стрижак, подъесаул, который будет продавать.

Семен Ильич поклонился одним подбородком и промолчал.

— Теперь по делу. — Ракитин сел на край кана. — Семен Ильич скажет покупателю, что давно понемногу берет спирт у знакомого казака из отряда. Брал тихо, для своей торговли, а теперь, так и быть, за долю сведет напрямую. Жадному человеку такое понятно и подозрений не вызывает: кто же отдает золотую жилу даром. Дальше торгуется и продает уже подъесаул. Сможешь?

— Запросто, ваше высокоблагородие. — Стрижак ухмыльнулся в бороду. — Торговаться умею, стрелять умею, врать умею. Все умею! Казак я или кто!

— Врать не увлекайся. Лучшая ложь короткая. Легенда простая: спирт докторский, ты берешь его для своих целей, осведомителей подкормить заместо денег. Подробностей сильно не выдумывай, на них и