Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

случаях — верный способ получить пулю, причем как от чужих, так и от своих. Видимость в зарослях так себе. Уши немного заложило, во рту привкус пороховой гари.

— Ваше благородие. — Гончар вырос рядом, тронул за плечо. — Целы?

— Цел.

— Ну и слава богу. А вы молодцом. И этого вот уложили чисто.

— Санька! — крикнули из зарослей. — Саньку зацепило!

Вот теперь надо идти. Хотелось глянуть на тех, кто думал на нас напасть, но медицина сейчас прежде всего.

Санька, самый молодой, сидел на земле и держался за предплечье. Сквозь пальцы текло. Осторожно сняли шинель (разрезать ее он не дал). Касательная, практически царапина, борозда через мякоть, кость цела, крупные сосуды целы. Повезло.

— Терпи.

Я промыл спиртом из фляги, он зашипел сквозь зубы, выругался. Я забинтовал ему руку.

— Пока все. Через несколько дней посмотрим, может, придется шить. Но скорее всего заживет открытым способом.

— Благодарствую, ваше благородие. — Он подвигал пальцами, убедился, что рука слушается, и заметно повеселел. — А я уж думал, надолго отвоевался.

— С такой царапиной не отвоюешься. Даже не надейся.

Гончар тем временем ходил между телами и переворачивал их сапогом, одно за другим. Деловито, без злобы, как поленья. Перевернет, глянет в лицо, идет к следующему.

Все мертвы. Все с пулевыми, а двое, раненые в перестрелке, еще и добиты ножами. Жестко, но такова война.

— Китайцы все, — сказал он. — Пятеро точно. А этот, шестой, шут его знает. Может, кореец. Одеты справно, кормленые. Не голь.

Я глянул на руки того, шестого. Они были интересные. Не крестьянские, без вечных трещин и черной каймы под ногтями. Ладонь гладкая, а в ложбинке между большим и указательным пальцем правой руки кожа огрубела, превратилась в мозоль. Такую наживают не мотыгой, а рукоятью пистолета. И зубы у него были целые, ухоженные, что для здешней голытьбы вещь невиданная. Этот человек хорошо ел, мало работал и много стрелял. Не маскировался в деревнях под крестьянина — такую мозоль у него бы любой солдат нашел. Сколько выстрелов ты сделал, сколько людей убил, прежде чем кожа стала такой? Можно было бы снять с него сапоги, посмотреть пальцы ног — не с Японии ли на самом деле? Но пусть этим занимаются те, кому это положено по службе.

Гончар выпрямился и поскреб затылок под папахой.

— А вот что мне не нравится, ваше благородие. Мало их.

— Мало? По-моему, в самый раз.

— Не в том дело. Хунхузы так редко ходят. Они больше бандой, сабель тридцать, а то и полсотни. Им обоз брать, там охрана, там числом надо давить. А тут шестеро. На обоз с шестерыми не сунешься. Шестеро, это дозор. Или посланные.

— Посланные за кем?

— А вот это вопрос. — Гончар посмотрел на дорогу, потом на меня, и взгляд мне не понравился. — Сидели они лицом к дороге. Ждали, стало быть, кто поедет. Обоз им не по зубам, маршевую роту тем более. Ждали малую партию. Вроде нашей.

Он не стал договаривать, а я не стал переспрашивать. Мысль и без того улеглась куда надо и засела там занозой. Малая партия по этой дороге сегодня одна. Мы. О том, что я еду в Тяньчжуантай, почти никто не знал, хотя видеть, что мы поехали, могли очень многие.

Совпадение? Может, и так. Шестеро с жаровнями просто грелись у обочины и ждали любого, кто победнее охраной. Такое тоже бывает.

Но зарубку на памяти я себе сделал. Надо быть осторожнее и внимательнее.

Казаки между тем занялись делом привычным и, судя по лицам, не слишком неприятным. Обычным после выигранного сражения. Все по жестоким правилам войны.

То есть обыскивали убитых. Быстро, ловко, каждый карман, каждый пояс, за пазухой, в сапогах. Оружие сносили в кучу. Она вышла пестрая. Три мосинки, пять «наганов», старый винчестер с потертым цевьем, второй винчестер поновее, и маузер в деревянной колодке. Его нашли у того, откормленого, которого Гончар записал в корейцы. Хорошая машина, дорогая. У простого бандита такой не водится.

— Богато живут, — сказал Гончар, взвешивая маузер на ладони. — И вот еще, гляньте.

Он высыпал на разостланный башлык содержимое кошельков. Серебро. Мексиканские доллары, тяжелые, полновесные, штук сорок, и еще местная мелочь. Для шестерых оборванцев с большой дороги многовато. Впрочем, оборванцами они не были, это Гончар верно подметил.

Дележ занял у него минуты три. Он раскладывал серебро на кучки, шевеля губами, потом каждому казаку сунул его долю, себе взял такую же, а последнюю завязал в тряпку и протянул мне.

— Не надо, — сказал я.

— Как это не надо! Вы же стреляли вместе с нами, одного точно положили. Ваша доля, все по совести.

— Я врач. Мне с покойников брать не полагается.

— А вы не с покойника берете, вы с боя берете. — Он невозмутимо вложил узел мне в руку. — Военная добыча дело святое, ваше благородие. Откажетесь, обидно будет. Мысль пойдет, что брезгуете. А на серебро в городе бинтов купите, коли самому не надо. Вот и весь разговор.

Крыть было нечем. Ну да, куплю чего-нибудь нужного. Поступить так, что казаки посчитают тебя высокомерным, нельзя ни в коем случае.

Винтовки приторочили к седлам, тела отставили там, где они лежали. Не хоронили, разумеется. Не наша это работа, да и земля как камень. Гончар приметил место, сломал и воткнул у обочины высокий стебель гаоляна с метелкой. Знак для тех, кто приедет разбираться. Они пусть хоронят. Или делают, что хотят.

Скоро гаолян по сторонам дороги стал редеть, пошли фанзы, огороды, потом потянуло дымом и навозом, и открылся Тяньчжуантай.

Город гудел, как расшевеленный муравейник. По главной улице в четыре ряда тянулись обозы. Скрипели тяжело груженные двуколки, ревели мулы, ругались обозные. Навстречу им шла маршевая рота, серая от пыли, и обоз вжимался в обочину, пропуская. Пахло углем, лошадьми, жареной свининой из китайских харчевен, и все это разом, слоями. У колодца ругались за очередь два денщика. Вдоль заборов сидели на корточках китайцы-носильщики и ждали найма, неподвижные и безучастные, как воробьи на проводе. Из распахнутых ворот пакгауза солдаты катили бочки, и унтер считал их вслух. Жизнь кипела, хотя и странным образом.

Комендатуру нашли по флагу и по часовому у крыльца. Этапный комендант, немолодой капитан с лицом человека, который спит четыре часа в сутки и уже смирился, начал слушать мой доклад, глядя в стол. Но на словах про шестерых убитых он мигом поднял голову.

— Где, говорите?

— Верст десять отсюда, у поворота, где дорога входит в неубранный гаолян. Тела в зарослях у обочины, слева, отмечено поломанным стеблем с