Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

бросить вызов обществу, отвергающему её (и это было самое обидное))).

Известный критик того времени Владимир Стасов прямо назвал героиню картины «кокоткой в коляске». Другие писали, что Крамской изобразил «исчадие больших городов» — женщину, которая торгует своей красотой. Сам Павел Третьяков (основатель галереи) поначалу наотрез отказался покупать эту картину, считая её сюжет неприличным. В Третьяковку полотно попало только в 1925 году из национализированной частной коллекции.

Сам Крамской так и не раскрыл тайну, с кого писал портрет.

…Вот и у нас пока неизвестно, кем является Настя. То есть верно ли мнение о ней соседей или нет — на данном этапе можно только гадать. Но не исключено, что в дальнейшим что-то станет известно!))

* * *

Глава 13

Я немного помолчал.

— Хорошо, — сказал я. — Почему бы и нет. В комнате тепло.

Снял рубашку. Расстегнул брюки.

Настя перевернулась на спину, с полуулыбкой глядя на меня.

То, что было дальше, тоже можно назвать массажем. Хотя это было гораздо приятнее.

Но как врач рекомендовать эту процедуру сразу после вправления позвонков я не могу! Совершенно неправильно подвергать спину такой нагрузке. Хотя у нас вроде все прошло удачно. Настя хоть и постанывала, но, как подсказывала мне интуиция, совсем не от боли.

…- Будь осторожнее, — сказал я, уже одевшись и подойдя к двери. — Хотя бы неделю-другую. Иначе боль может вернуться.

— Буду, — она кивнула. — Обязательно буду.

Она встала, подошла ко мне. Поцеловала в щёку — легко, почти по-дружески.

— Спасибо.

Я вернулся к себе. Стояла уже глубокая ночь.

На работу я, хоть и не выспался, не опоздал. Утро выдалось совершенно промозглым, с Невы тянуло сыростью. Голова неудержимо тянулась вспоминать то, что случилось ночью.

Настя действительно уехала. Я видел, как она выходила, и почему-то было ясно, что вернется сюда она нескоро. Если вообще вернется.

Не успел я снять пальто, как из кабинета донёсся раскатистый бас Извекова:

— Дмитриев! Зайди!

Извеков стоял у окна, заложив руки за спину. Его фигура с легкостью загородила половину окна. Он обернулся, и я увидел, что лицо багровое от злости.

— Представляешь себе, что творится? — рявкнул он. — Костров заболел! Утром прислал записку — температура поднялась, простыл. В сентябре! Когда еще тепло!

Он прошёлся по кабинету, половицы скрипели под тяжёлыми шагами.

— А у меня сегодня операция назначена. Панариций вскрывать. Пациент придет! Я звонил в больницу, — продолжал Извеков, и голос его сорвался на крик. — Семёнов, который был у меня на случай болезни Кострова, тоже болен! Что за напасть⁈ Они сговорились⁈

Он грохнул кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула.

— Надоело! Все надоели! Никто работать не хочет! Лишу жалованья! Обоих! Всех! Симулянты! Бездельники!

— Как мне оперировать одному⁈ — бушевал он. — Медсестра инструменты подаст, но…

Он осёкся. Дальше он говорить не хоте, но я все понял. Извеков просто не привык оперировать без ассистента. Вскрытие панариция — процедура несложная. Местное обезболивание, разрез. Любой хирург справится при помощи операционной сестры, а если надо, то и без нее. Но Извеков в одиночестве чувствовал себя неуверенно. Слово «операция» для него звучало как-то драматически. Кстати, за некоторыми врачами я это замечал. Всю жизнь человек может быть в медицине, но к понятию «операции», даже самой простой, все равно относится с благоговением.

— Алексей Сергеевич, — сказал я негромко, — разрешите предложить. Я мог бы помочь.

Он уставился на меня:

— Ты? Ты же секретарь. Что ты понимаешь в хирургии?

— Почти ничего… но все равно, какая-то польза от меня может быть. Хуже не будет точно. Я медицинские журналы читаю…

Тебе не так страшно покажется, подумал я, но вслух, естественно, ничего не сказал.

Извеков хмыкнул, прошёлся по кабинету. Его лицо немного повеселело.

— Ладно. Будешь ассистировать. Операция несложная. Перевяжу сам. В половине одиннадцатого должна быть готова операционная. Скажи Лиде, что будешь на операции, я разрешил. То-то она удивится!

Он оказался неправ. Лида не удивилась совершенно. Надо — так надо. В принципе, я уже был на операции по удалению жировика. Сейчас буду ассистировать… правда, что это значит, я не понимаю. Операция такая, что ассистенту особо делать нечего. Только стоять и глазами хлопать.

Я постараюсь справиться с этим.

Без четверти одиннадцать в приёмной зазвенел колокольчик.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти, невысокий, коренастый, с окладистой бородой, тронутой сединой. Одет в добротное пальто тёмно-синего сукна, в левой руке котелок. Правую прижимал к груди, обмотав платком.

— К доктору Извекову. Рогозин Пётр Васильевич.

Я провёл его к операционной. Рогозин огляделся с опаской — нервничал, хотя старался не показывать.

Вошёл Извеков в белом халате, следом — Лида.

— Показывайте, что у вас.

Рогозин размотал платок. Указательный палец правой руки — распухший, багрово-красный, с белесоватым пятном на подушечке пальца. Классический подкожный панариций.

— Запустили, батенька, — констатировал Извеков. — Надо было раньше приходить. Сейчас руку надо вымыть, протереть, а потом вскрывать.

— Садитесь к столу, — произнес Извеков, когда руки были вымыты.

Лида быстро обработала палец пациента карболкой.

— Больно будет? — спросил Рогозин хрипло.

— Обезболим кокаином. Потерпите укол — и потом ничего не почувствуете.

Лида подала шприц. Извеков наложил жгут и сделал несколько инъекций вокруг основания пальца — проводниковая анестезия по Оберсту.

Все правильно: без жгута действие обезболивающего будет коротким, а кровотечение при вскрытии гнойника — обильным.

— Подождём немного.

Через пару минут Извеков проверил чувствительность:

— Чувствуете?

— Нет.

— Отлично. Дмитриев, фиксируйте кисть.

Я мягко, но крепко обхватил кисть Рогозина. Ага, вот я и пригодился. В роли зажима, хм.

Пациент смотрел в потолок умоляющим взглядом.

Но потолок оставался холоден и безразличен к страданиям людей.

Извеков сделал разрез — уверенный, глубокий. Хлынул гной, жёлто-зелёный, с характерным запахом. Рогозин охнул.

— Спокойно. Это хорошо, что выходит.

Он расширил рану зажимом. Работал быстро, но без лишней аккуратности.

— Тампон.

Лида подала турунду с йодоформом. Извеков установил дренаж.

— Всё. Теперь перевяжем.

Турунда с йодоформом, подумал я. Классика века девятнадцатого. Через пару часов она пропитается сукровицей, засохнет и может стать идеальной пробкой. Гной запросто пойдёт вглубь, к кости. Сюда бы тонкую резиновую полоску из перчатки и гипертонический раствор соли…

Но скорее всего обойдется, хотя то, что с солевой повязкой и резинкой зажило бы за пять дней, под турундой будет мокнуть, гноиться и рубцеваться три недели.

Извеков накладывал бинт неловко, без должного натяжения. Витки ложились неравномерно — то слишком свободно, то слишком туго, перетягивая здоровые участки. Закрепляющий тур вышел криво, повязка приобрела неопрятный вид. Да и бинт лёг слишком плотно.