Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

class="p1">А на отдельной подставочке, обтянутой тем же красным бархатом, стояла аккуратная картонная коробочка. Белая, с красивой литографией по крышке. На литографии врач в белом халате склонялся над лежащим больным, приложив трубку ко рту пациента. Рисунок был, конечно, далек от реальности, но выглядел убедительно.

Коробочка была открыта. Внутри, пересыпанная тончайшим белым тальком, покоилась S-образная резиновая трубка с латунным щитком посередине. Моя трубка.

Рядом с коробочкой стояла картонка с изящным типографским шрифтом:

«НОВИНКА! Воздуховодная трубка. Незаменимое средство для возвращения к жизни при удушье и утоплении. Изготовлена из лучшего каучука Т-ва „Треугольник“. Цена: 50 коп.»

Стоял перед витриной минуту. Может, две. Прохожие обтекали меня. Кто-то тоже остановился, посмотрел на витрину, пошел дальше. Никто не знал, что штуковина на красном бархате, между дорогими стетоскопами и серебряными термометрами, родилась в моей голове, была вырезана моими руками из куска каучука на столе, а потом проверена на псе по кличке Рыжик в зале Военно-медицинской академии.

Ладно. Хватит стоять.

Я развернулся и пошел ловить извозчика.

Когда я вернулся в больницу, Семенов был стабилен, дренаж работал, Жена его так и сидела у кровати. Мохов сказал, что ничего эдакого не случилось. Хорошо.

Но голова возвращалась к другому. Нелидов. Барон Михаил Аркадьевич Нелидов. Ключи в ящике стола. Зимний сад.

Трофимов снова заглянул.

— Вадим Александрович, к вам посыльный.

Посыльный стоял у входа. Мальчишка лет четырнадцати, в картузе, с сумкой через плечо. Протянул конверт, обычный, без марки, без обратного адреса. Просто белый конверт с надписью: «Дмитриеву В. А. Лично».

— Кто передал?

— Господин на улице. Сказал, отдать вам в руки.

— Какой господин?

Мальчишка пожал плечами.

— Высокий. В пальто. Больше ничего не сказал.

Дал ему две копейки. Мальчишка убежал.

Вскрыл конверт. Внутри одна записка, написанная ровным, разборчивым почерком. Без подписи.

«Вадим Александрович, Вас будут ждать сегодня в Таврическом саду, у третьей скамейки вдоль аллеи со стороны Кирочной, в пять часов пополудни. Разговор краткий.»

Без подписи. Без объяснений.

И кто же это?

Полиция? Нет. Охранка? Охранка тоже не посылает мальчишек с записками. Те люди? Которые возили меня с завязанными глазами?

Скорее всего, они. Больше некому… наверное. Но тогда зачем записка? Раньше просто приезжали ко времени и забирали. Что-то изменилось.

Или ловушка. Третья скамейка, пять часов. Удобно. Парк, безлюдная аллея в октябре. Помнится, в Тверском саду меня уже хотели застрелить.

Револьвер дома. Сбегать может за ним? Отсюда до дома и обратно в Таврический — час. Успею. Но вообще глупо.

А если не ловушка? Если это действительно те люди и им есть что сказать?

Эх. Надо было таскать револьвер с собой. Да кто ж знал-то!

Ладно. Буду считать Таврический сад местом людным. Даже поздней осенью, даже вечером. Народ, ежась от холода, сидит на скамейках и наблюдает, не начнется ли стрельба. Наверное. И вообще рядом Тверская, рядом лечебница. Если что, орать буду так, что в Кронштадте услышат. Хотя, разумеется, не буду. Орать — это не мое.

Без четверти пять я вышел из лечебницы и свернул к парку. Ветер стих, но сырость висела в воздухе, пробирая до костей. Деревья стояли полуголые, с редкими бурыми листьями. Народу мало. Нянька с коляской. Старик с газетой на скамейке. Двое студентов.

Вот она, нужная мне аллея. Длинная, прямая, с двумя рядами лип. Скамейки через каждые двадцать шагов. Первая, вторая, третья.

На третьей скамейке никого не было.

Огляделся. Пусто. Мокрые листья под ногами. Вдалеке, за деревьями, какая-то фигура, но далеко.

Сел. Ждать. Руки в карманы. Холодно. Ну и дурак же ты, Вадим Александрович. Сидишь на мокрой скамейке без оружия, по записке от неизвестного. Как мальчишка.

Пять минут. Десять. Шаги на гравии. Обернулся.

Высокий человек в длинном темном пальто шел по аллее. Неторопливо, уверенно. Подошел ближе, и я узнал его. Тот самый. Один из двоих, кто возит меня с завязанными глазами к парню-бомбисту.

Он остановился в двух шагах. Руки в карманах пальто.

— Вадим Александрович, — он слегка наклонил голову. — Благодарю, что пришли. Простите за способ приглашения. Не хотелось привлекать внимание в вашем месте службы.

— Ничего. Присаживайтесь.

— Нет, благодарю. Я на минуту.

— Я хотел вас поблагодарить. От лица людей, которых я представляю. За вашу помощь.

— Как он?

— Поправляется. Уже ясно, что все будет хорошо.

— Рад слышать.

— Его увезли из Петербурга. Ему здесь оставаться было небезопасно… да и вообще, не стоит.

— За границу?

Человек чуть улыбнулся. Едва заметно, одними уголками губ.

— Туда, где потеплее. Подальше от петербургского климата.

— Разумеется, вы мне этого сказать не можете.

— Разумеется.

Пауза. Ветер шевельнул голые ветки над головой. Где-то каркнула ворона.

— Также хотел извиниться за неудобства, — продолжил он. — За повязку на глазах и за общую… обстановку. Вы понимаете, у нас не было выбора.

— Понимаю.

— Вы очень помогли. Мы это ценим.

Он замолчал. Посмотрел на меня прямо, внимательно.

— Всего доброго, Вадим Александрович.

— Всего доброго.

Он повернулся и пошел обратно по аллее. Не оглядываясь. Спокойным, размеренным шагом.

Я посидел на скамейке еще минуту. Потом встал и пошел в лечебницу.

Конец истории. Надеюсь! Гора с плеч. Сто рублей в день — огромные деньги, но риск… слишком многое поставлено на карту. Мне сейчас надо вести себя образцово-показательно. Мне нужен медицинский статус, а для него надо перестать быть «неблагонадежным».

Я, конечно, точно не знаю, но говорят, что благонадежные люди не ездят тайно от полиции лечить эсеров-бомбистов. Не уверен, но вроде так.

Но остался еще один вопрос — с бароном, который все это затеял.

* * *

Михаил Аркадьевич Нелидов сидел в зимнем саду один.

Было поздно. Дом стоял темный, тихий, пустой. Только здесь, за стеклянными стенами оранжереи, горели лампы, и их желтый свет терялся в тяжелой листве пальм.

Он сидел в ротанговом кресле перед террариумом. Стакан с коньяком стоял на столике рядом, нетронутый. В руке дымилась сигара, но Нелидов не затягивался. Просто держал ее между пальцами, глядя на стекло.

Кобра лежала кольцами на нижнем камне. Неподвижная, тяжелая. Оливково-бурая чешуя тускло блестела в свете лампы. Плоская голова покоилась на верхнем кольце. Черные глаза смотрели в пустоту. Язык не показывался.

Нелидов поднес сигару ко рту, задержал и опустил.

— Итак, — сказал он вслух. — Это, по всей видимости, конец.

Голос прозвучал спокойно.

Они придут сюда. К нему. Узнают, что он давал деньги. Что он оплатил взрывчатку. Что он убил Быстрова.

Хотя бы просто расколов прислугу. Они молчат, потому что боятся. Но страх хозяина не вечен.

Нелидов посмотрел на коньяк. Не стал