Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

шевелиться.

Троакар из второго межреберья я удалил, место вкола герметично заклеил. Воздух теперь шел только через дренаж, одним путем.

Пострадавшего перенесли в палату. Банку поставили у кровати, ниже уровня груди. Пузыри все еще шли, но совсем мелкие, по одному в минуту. Дыхание ровное. Пульс девяносто восемь. Цвет лица нормальный.

Лудильщик по фамилии Семенов. Тридцать четыре года. Женат, двое детей. Паяльная лампа с перекачанным резервуаром. Горелка разорвалась у него в руках. Левую ладонь и предплечье обожгло, ожоги неглубокие, первой-второй степени. А вот кусок горелки улетел ему в грудь.

Везучий человек. Сантиметром левее, и латунь прошла бы через сердце.

— Вадим Александрович, — спросил Веденский. — Откуда вы знали, что это клапанный?

— По трахее. Смещение трахеи при пневмотораксе означает, что давление в пораженной половине грудной клетки превышает атмосферное.

Обычный пневмоторакс сам по себе обычно не даёт такой картины: трахея в сторону, вздутые шейные вены, нитевидный пульс. Напряжённый, клапанный — может. Это прямой признак нарушения венозного возврата.

— Понятно, — сказал Лебедев. — Все понятно, кроме одного. Где вы это видели раньше?

— Нигде. Но физику я знаю.

Он хмыкнул.

— Физику он знает. — повторил Лебедев и ушел.

В коридоре стало тихо. Утренний свет сочился через мутное окно в конце коридора. В палате булькал дренаж. Семенов спал.

Я вымыл руки и пошел вниз.

В ординаторской было пусто. На столе лежала стопка историй болезни. Рядом стакан чая, забытый Кулагиным, уже остывший. Нормальное утро. Если не считать того, что человек чуть не задохнулся собственным воздухом у нас на глазах.

Я сел за стол и потянулся к историям, но в этот момент в дверь заглянул Трофимов.

— Вадим Александрович, вас к телефону.

Опять! Татаринов что ли? Неужели хуже стало?

— Дмитриев.

— Вадим Александрович! — голос был густой, энергичный, с легким немецким акцентом. — Шварц беспокоит, с «Треугольника». Добрый день!

Отбой тревоге.

— Добрый день, Карл Генрихович. Слушаю вас.

— Партия готова. Пятьсот штук.

Я невольно выпрямился.

— Все пятьсот?

— Как договаривались. Вулканизированная резина, латунный щиток, два размера. Все по вашим чертежам. Можете приезжать смотреть.

Пятьсот дыхательных трубок. Готовых, промышленных, сделанных на настоящем заводе. Не кустарных поделок Тимофея, а заводская продукция. Пятьсот штук.

— Карл Генрихович, — сказал я, — мне нужно знать, как они будут продаваться. Через аптеки? Через склады хирургических инструментов? Люди спрашивают, врачи, фельдшеры, где можно достать трубку. Мне нужен адрес, куда их направлять.

— Этого пока я вам не скажу. Коммерческой стороной занимается Петр Шмидт, наш заведующий сбытом. Он с вами свяжется, вероятно, на днях. Прошу не беспокоиться, мы заинтересованы продавать не меньше, чем вы.

— Хорошо. Буду ждать.

— До свидания, Вадим Александрович. Удачи вам.

Я повесил трубку. Пятьсот штук. Начало.

Теперь главное, чтобы трубки добрались до тех, кому они нужны. До фельдшерских пунктов на фабриках, до земских врачей в уездах, до полковых лазаретов в Маньчжурии. А для этого нужно, чтобы люди знали, где их купить. Шмидт свяжется. Ладно. Подождем.

После обеда я отпросился у Беликова.

Извозчик довез до Кирочной быстро. Татаринов на этот раз выглядел бодрее, хотя оптимизма он и вчера не терял.

— Вадим Александрович! Проходите. Я вас ждал. Даже купил самый лучший чай… если меня не обманули. Мы, полицейские, знаете ли, такие доверчивые!

Рука тоже выглядела получше (как и весь Татаринов целиком, хаха). Краснота вокруг пореза спала, отек уменьшился. Экссудата не было. Края раны подсыхали, формировалась здоровая грануляционная ткань.

— Заживает, — сказал я, закладывая свежую порцию мази и накладывая чистую повязку. — Еще три-четыре дня, и перевязки можно прекратить. Рубец останется, но несильный.

— Фантастика, — Татаринов повертел забинтованной ладонью. — Знаете, наш лекарь уже предлагал мне йодоформную повязку и терпение на три недели. А тут день и почти зажило. Это все ваша плесень?

— Она самая. Но «почти зажило» — это вы преувеличиваете.

— Удивительная эпоха, Вадим Александрович. Плесень лечит, а лекари калечат. Почти что «адвокаты сажают, а полицейские отпускают». Символично.

Мы попили чаю. Я сидел в его кабинете, и снова, как в прошлый раз, подступало искушение. Рассказать про Николая и про Нелидова. Но нет.

Мы поговорили о мелочах. Татаринов рассказывал про какое-то дело с фальшивыми ассигнациями, которое его сейчас занимало. Подробностей не давал, конечно, но и общих слов хватало, чтобы понять масштаб. Я слушал, кивал, пил чай.

— Завтра приеду менять повязку, — сказал я в прихожей.

— Буду ждать!

…После очередной поездки с завязанными глазами к Николаю (там все было нормально, но пообщаться нам не дало присутствие врача, который упорно никуда не уходил), меня отвезли обратно. Все вроде нормально, хотя чувствовалась какая-то нервозность и коляска явно ехала кругами — на случай слежки, что ли? Вполне возможно.

Я поужинал у Графини, поговорил о чем-то с соседями и вышел на улицу.

Извозчика я брать не стал. Пошел пешком. Прогуляться, подумать.

Ключи лежали дома в ящике стола. Два ключа на стальном кольце. Один скорее всего от калитки, второй от следующей двери.

Нелидов. Барон Михаил Нелидов.

Особняк стоял в глубине участка, за чугунной оградой. Двухэтажный, с высокими окнами. Богатый дом. Не кричаще, не напоказ, но каждая деталь стоила денег. Кованые ворота с вензелем. Сад перед домом, голый уже в октябре, но ухоженный.

Я прошел мимо, не замедляя шага. На другой стороне улицы остановился у фонаря, будто прикуривая. Сигареты у меня не было, но со стороны и издалека жест выглядел естественно. Руки в карманах, воротник поднят. Прохожий, каких тысячи.

С парадного фасада окна были темные. Все до единого. Ни огонька, ни движения. Прислуга, может, на первом этаже, но ставни закрыты.

Я обошел квартал. Переулок за домом был узкий, немощеный, грязный. Здесь проходила хозяйственная сторона. Забор кирпичный, высокий, в рост, Добротно. Посередине забора калитка. Узкая, деревянная, обитая железом.

Черный ход.

Два ключа на кольце. Один от этой калитки. Скорее всего.

Я стоял в переулке и смотрел на калитку.

Отсюда, через забор, виднелась стеклянная крыша зимнего сада. Она примыкала к дому с тыльной стороны, занимая добрую треть двора. Стекло мутное, грязноватое снаружи, но сквозь него пробивался свет. Тусклый, желтоватый, как от керосиновой лампы. Зимний сад горел. В одиннадцать часов вечера, когда весь дом стоял темный, в зимнем саду кто-то был.

Нелидов? Сам? Или прислуга?

Прислуга не жжет свет в оранжерее на ночь глядя. Значит, хозяин. Сидит среди своих пальм и орхидей, или что у него там.

Забор высокий, но не запредельный. Можно подтянуться. Но что дальше?

Войти в сад и посмотреть, что он пишет. Николай говорил, что он может писать какие-то «научные труды», философию террора.