Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

слушал, не перебивая. Потом взял тренажер, подсоединил мешок к трубке, сжал несколько раз, наблюдая за уровнем жидкости в манометре. Сжал сильнее. Клапан свистнул, стравив давление. Павлов повторил. Клапан отработал безупречно.

Он отложил прибор и посмотрел на нас. Лицо было сосредоточенным, без тени враждебности, но и без энтузиазма.

— Идея понятна. И она не лишена изящества. Клапан работает. Но я вам вот что скажу.

Он встал, прошелся до окна и обратно быстрыми короткими шагами.

— Вы строите аппарат для того, чтобы им пользовались фельдшеры и врачи. Не физиологи в лабораторных условиях, а практики. В земских больницах. В лазаретах. На поле боя. Люди, которые работают руками, а не головой. Люди в состоянии стресса, усталости, страха. Человек, у которого под руками умирает раненый, сожмет этот мешок не так, как вы сейчас его сжимали. Он сожмет его двумя руками со всей силы, потому что ему будет казаться, что чем сильнее дунуть, тем лучше.

Он остановился и ткнул пальцем в сторону мешка.

— Клапан свистнет, вы скажете. Превосходно. А если клапан засорится? Если пластинка согнется от удара? Если резина на морозе потеряет эластичность? Я тридцать лет работаю с приборами, и я вам скажу, что любой прибор ломается. Даже самый наинадежный! В котором с виду и ломаться нечему! Вопрос только когда.

Веденский открыл рот, но Беликов чуть тронул его за локоть. Веденский закрыл рот.

— Я не говорю, что ваш аппарат плохой, — продолжил Павлов. — Я говорю, что он опасен. Точнее, потенциально опасен. Несчастные случаи будут. Какие бы надежные элементы конструкции вы ни использовали, какие бы тренажеры ни делали, фельдшер в полевых условиях порвет кому-нибудь легкие. Это неизбежно.

Он замолчал. Посмотрел на Беликова.

— Александр Павлович, вы пришли за моей рекомендацией. Я пока не могу ее дать.

Тишина.

— Но я и препятствовать не буду, — добавил он. — Идея правильная. Руки освободить, усталость убрать, инфекцию исключить. Это всё разумно. Но прежде чем рекомендовать аппарат для массового применения, нужны исследования. Серия опытов на животных. Протоколы. Статистика. Необходимо доказать, что при штатной работе прибора польза превышает риск. А до этого момента я не имею права ставить свою подпись.

Он подошел к столу и снова взял мешок. Сжал, отпустил. Покрутил в руках.

— Знаете что? Ваша дыхательная трубка проще. С помощью трубки труднее повредить легкие. Там нет механизма, который может сломаться. Врач дует сам, контролирует усилие собственными легкими, которые не такие сильные, как руки. Это примитивнее, но безопаснее. Для массового внедрения, до тех пор, пока не собрана статистика по мешку, я бы рекомендовал трубку.

Он положил мешок на стол.

— Я всё сказал. Проводите исследования, соберите данные. Если результаты подтвердятся, приходите снова. Но не раньше.

Беликов встал. Мы с Веденским тоже.

— Благодарим за время, Иван Петрович, — сказал Беликов.

— Не за что. Время у меня сегодня всё равно было.

Мы вышли из лаборатории. Длинный коридор, карболка, тишина. За дверями, где-то в глубине здания, тихо скулила собака.

На улице было холодно и сыро. Осенний ветер тянул с Невки. Веденский шел молча, засунув руки в карманы. Беликов застегнул пальто до подбородка.

— Да уж, — наконец сказал Веденский. — Трубка против мешка. Одно наше изобретение мешает другому.

Беликов некоторое время молчал. Потом ответил:

— Павлов прав с точки зрения науки. С точки зрения строгого научного подхода мы действительно не имеем права утверждать, что аппарат безопасен, пока не проведены полноценные исследования. Формально он абсолютно прав.

Пауза.

— Но с точки зрения практики, Борис Михайлович, он неправ. Пока мы будем собирать статистику, люди будут задыхаться и умирать. Как бы там ни было, с помощью этого мешка точно можно спасти больше людей, чем погубить. Это арифметика. Простая арифметика. Сто жизней за одну. Или гораздо больше.

Беликов поправил шарф.

— Ладно. Павлов не единственная фигура, которая может нам помочь.

* * *

* * *

Глава 17

Меня привезли к восьми вечера. Все как обычно: завязанные глаза, закрытый экипаж, повороты, которые я давно перестал считать. Экипаж остановился, и знакомая рука помогла мне сойти. Ступени вверх, коридор, поворот, снова коридор.

Повязку сняли. Комната та же. Тусклый свет, кровать у стены, столик с лекарствами. Николай лежал на боку, подложив руку под голову. Увидев меня, чуть приподнялся.

Выглядел он заметно лучше. Обычные серые глаза молодого человека. Такое впечатление, напуганного и злого на себя.

— Добрый вечер, — сказал я.

Николай кивнул. Говорить он не мог, поэтому и не пытался.

Рядом стоял все тот же врач.

— Как сегодня? — спросил я его.

— Температура тридцать семь и два. Ночью был кашель. Отделяемого немного.

— Хорошо.

Я вымыл руки и вернулся к Николаю. Тот послушно запрокинул голову, открывая шею. К этой процедуре он привык. Я аккуратно снял повязку.

Стома выглядела чисто. Края разреза подсыхали, грануляционная ткань нарастала ровно, без признаков нагноения. Кожа вокруг канюли порозовела, но не была ни горячей, ни отечной. Воспаление, которое я застал в первый приезд, полностью ушло.

Пенициллин работал.

— Канюлю скоро уберем, — сказал я врачу. — Грануляция идет хорошо, просвет гортани восстанавливается.

Врач кивнул.

Я открыл саквояж, достал баночку с мазью. Свежая партия, сделанная два дня назад. Нанес тонкий слой вокруг стомы, наложил новую стерильную повязку, закрепил бинтом.

— Повязку менять, как обычно. И мазать так же. Скоро отменим мазь, но пока перестрахуемся.

— Я понял, — кивнул врач. — Вы говорили это и в прошлый раз.

Я проверил дыхание, попросив Николая глубоко вдохнуть и выдохнуть. Легкие были чистые, хрипов не было. Кашель, видимо, рефлекторный, от канюли. Обычное дело.

— Кашель пройдет, когда уберем трубку, — сказал я Николаю — Голос восстановится. Не сразу. Несколько недель будете хрипеть, потом все придет в норму.

Он опустил глаза.

— Мне нужно отойти, — сказал врач. — Я вернусь через две минуты.

Да, уходи, пожалуйста.

Врач вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Как только он ушел, Николай спешно вытащил из-под одеяла и протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги. Рука, как мне показалось, дрожала.

Я взял лист и развернул. Николай откинулся на подушку, будто ничего не произошло.

Почерк мелкий, торопливый, но разборчивый.

Я начал читать.

«Доктор, я обещал рассказать, и я расскажу. Во всем виноват барон Михаил Константинович Нелидов. Ему лет тридцать пять, он очень богат. Проживает в Петербурге, Сергиевская улица, дом 31. Он сумасшедший. Я не знаю другого слова.

Нелидов финансирует эсеров. Это его дело, его увлечение и его философия. Он считает, что кровь необходима, что революция питается смертью, как земля питается дождем. Его человек разговаривал со