Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Порез неглубокий, но длинный. Я обработал, она расписалась аккуратным почерком, как учили в приходской школе. Третий, приказчик из бакалейной лавки, содрал кожу на ладони, таская ящики. Здесь зеленка легла особенно хорошо, ссадина была поверхностная.

За утро набралось пять человек. Пятеро расписавшихся, пятеро обработанных. Начало.

Трофимов, наблюдавший за процессом, заметил:

— Вадим Александрович, они потом в зеркало глянут и решат, что их проклял кто-то. Зеленые, как лешие.

— Главное, чтобы не гноились, — ответил я.

После обеда я нашел Тимофея в мастерской. Он чистил напильником какую-то деталь и насвистывал. С тех пор как я провел с ним сеанс по методу Бехтерева, слесарь не пил. Совсем. Это само по себе было чудом, учитывая, что до того Тимофей уходил в запой каждые две-три недели. Теперь его энергия, не расходуемая на водку, вся шла в работу. Мастерил он с утра до вечера, и руки у него были золотые.

— Тимофей, собирайся. Едем на «Треугольник».

Он отложил напильник, вытер руки. Через двадцать минут мы тряслись на извозчике к Обводному каналу, где стояли корпуса Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры «Треугольник».

Шварц ждал нас в своем кабинете.

Дыхательный мешок лежал перед нами, и это была уже совсем другая вещь, чем наш кустарный прибор из футбольной камеры. Овальный корпус из темно-красной резины, чуть сплюснутый с боков, гладкий, с ровными швами. Он удобно ложился в ладонь, пальцы сами находили правильное положение. Сожми, отпусти, мешок упруго возвращается к прежней форме. Никаких дощечек, никаких пружин снаружи. Пластинчатый предохранительный клапан, штампованные мембраны на вдох и выдох.

Тимофей взял мешок в руки, повертел, сжал несколько раз. Послушал, как щелкает клапан. Одобрительно хмыкнул.

— Не побоюсь сказать, Вадим Александрович, машинка что надо.

Шварц показал и тренажер. Штампованный жестяной цилиндр с промышленной стеклянной трубкой, на которой уже была нанесена шкала. Внутри тот же резиновый пузырь, имитирующий сопротивление легких. Вещь серьезная, фабричная, без следов кустарщины.

— Всё по чертежам, — сказал Шварц. — Клапан срабатывает, когда надо. Я проверял лично шестнадцать раз.

Шестнадцать. Не пятнадцать и не семнадцать. Действительно считал.

Шварц упаковал мешок и тренажер в картонную коробку, проложив стружкой. Я поблагодарил его, мы погрузили коробку в пролетку и поехали обратно.

В больнице я поднялся к Беликову и поставил коробку на стол. Веденский был уже здесь.

Беликов достал мешок, осмотрел, сжал несколько раз. Послушал клапан. Заглянул в патрубок. Посмотрел тренажер. Молча кивнул.

— Хорошая работа. Что мы делаем теперь, перед направлением механизма в Комитет? Правильно, получаем отзыв одного из медицинских светил. Рекомендацию, от которой нельзя будет отмахнуться.

Он снял очки, положил на стол.

— Вадим Александрович, вы знаете, кто такой Иван Петрович Павлов?

Я посмотрел в сторону, чтобы скрыть свое выражение лица.

— Физиолог. Профессор Военно-медицинской академии. Институт экспериментальной медицины.

— Не просто физиолог. Павлов выдвинут на Нобелевскую премию. Объявление будет со дня на день. Если он станет лауреатом, а к тому всё идет, его слово будет весить больше, чем мнение любой комиссии.

Я понимал, куда он ведет. Рекомендация Павлова закроет рот всем Савельевым, Зандерам и Щегловым вместе взятым. Ну, почти.

— Я звонил ему сегодня утром, — продолжил Беликов. — Попросил о встрече. Он сказал, чтобы приезжали сегодня в пять. Лаборатория физиологического отделения. Времени немного, но посмотрит.

— Едем втроем, — сказал Беликов. — Вы, я и Веденский. Борис Михайлович представлял метод, ему и отвечать на вопросы. Но есть одно условие.

— Не спорьте с ним.

— С Веденским? — пошутил я, насмешливо поглядев на него.

Тот усмехнулся.

— С Павловым, — хмыкнул Беликов. — И не перепутайте пожалуйста фамилии. Иван Петрович, как бы это сказать, не из тех, кто терпит возражения. Он может резко оборвать, может накричать, может разобрать вашу ошибку так, что захочется провалиться сквозь пол. Характер тяжелый. Но это не чиновный дурак и не профессор-рутинер. Это человек колоссальной научной дисциплины. Если он скажет «нет», значит, у него есть основания. Выслушайте и не лезьте в бутылку. Особенно вы, Вадим Александрович.

— Почему особенно я?

Беликов посмотрел на меня поверх очков.

— Потому что мало ли что.

Институт экспериментальной медицины располагался на Аптекарском острове, у Лопухинского сада. Мрачноватое здание с тяжелым фасадом, окна без занавесок. Привратник провел нас по длинному коридору, пахнувшему карболкой и чем-то еще, я даже не понял, чем, и открыл дверь в лабораторию физиологического отделения.

Помещение было огромным и казалось тесным одновременно. Высокий потолок, мрачное электричество, два ряда окон, забранных проволочной сеткой. Каменный пол, местами с пятнами, которые я предпочел не разглядывать. По стенам тянулись длинные деревянные столы, заваленные аппаратурой: кимографы с закопченными барабанами для записи, стеклянные манометры, резиновые трубки, пробирки, зажимы. На одном столе стоял громоздкий прибор для измерения давления крови, соединенный с системой трубок. На другом лежали хирургические инструменты, разложенные с математической аккуратностью. В углу виднелась операционная доска для собак, станок Павлова, с ременными фиксаторами. Рядом на полке стояли банки с препаратами, по виду фистульные канюли разных размеров.

Павлов стоял у стола спиной к двери и что-то записывал. Невысокий, крепкий, широкоплечий, с окладистой бородой, тронутой сединой. Ему было пятьдесят пять, но двигался он быстро и резко. Глаза живые, острые, внимательные.

Он обернулся, оглядел нас и кивнул на стулья вдоль стены. Стулья были жесткие, деревянные, без подушек. Здесь не рассиживались.

— Добрый день, — сказал Павлов. — Садитесь. Кто с вами?

— Ординаторы Веденский, Борис Михайлович и Дмитриев, Вадим Александрович. Собственно, авторы метода.

Обманул, короче, Беликов будущего нобелевского лауреата. Но деваться было некуда. Сказать «палатный надзиратель» — значит, превратить встречу в цирк.

Павлов скользнул по мне взглядом. Задержался на секунду.

— Я слышал о вашей трубке, — сказал он, сел на табурет напротив и скрестил руки. — И о скандале в Хирургическом обществе тоже слышал. Савельев с Щегловым устроили вам трепку, насколько мне известно. Что привезли?

Беликов кивнул мне. Я достал из коробки мешок и тренажер, разложил на столе. Павлов подвинулся ближе. Взял мешок, повертел в руках. Сжал. Отпустил. Сжал снова, прислушиваясь к клапану. Заглянул в патрубок. Потянул за мембрану, проверяя эластичность.

— Объясните принцип, — сказал он, не поднимая глаз.

Веденский начал недрогнувшим голосом. Когда надо он умел собираться.

— При сдавливании мешка воздух нагнетается через трубку в дыхательные пути пациента. При отпускании мешок самостоятельно расправляется за счет упругости резины, создавая пассивный выдох. Предохранительный клапан стравливает давление, что предотвращает баротравму легких.

— Предотвращает? — вопросительно повторил Павлов.

— Да. При допустимом давлении обеспечивается достаточный дыхательный объем для взрослого человека, при этом риск разрыва альвеол минимален, — ответил Веденский. — Мы основывались на данных о нормальном внутрилегочном давлении при спокойном вдохе.

Павлов