Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

потолком. Два окна на набережную. Три стола, за которыми сидели чиновники. Шкафы с папками вдоль стен. Пол паркетный, но уже затоптанный до вмятин. В воздухе висел густой табачный дух, смешанный с кисловатым запахом сургуча и чернил.

За ближним столом сидел экзекутор. Немолодой человек в вицмундире с потертыми обшлагами. Лысина, бакенбарды, усталые глаза человека, который двадцать лет принимает бумаги и выдает квитанции.

— Чем могу? — спросил он, не вставая.

— Желаю подать прошение о выдаче привилегии на изобретение, — сказал я.

Его лицо вмиг стало совсем усталым. Видимо, изобретатели приходили не часто, а очень часто. Хотя очереди в коридоре вроде не было.

— Описание имеется?

— Имеется. И чертежи. Все, как положено.

— Давайте.

Протянул ему бумаги. Он взял, раскрыл, стал читать. Медленно. Посмотрел на чертежи. Перевернул лист, посмотрел на обратную сторону.

— Трубка, значит, — сказал он.

— Трубка, — подтвердил я.

— Для чего она? — спросил он, будто не читал описание.

— Для поддержания проходимости дыхательных путей.

— Медицинская?

— Да.

Он кивнул. Достал из ящика стола большую разлинованную книгу, раскрыл ее на чистой странице. Обмакнул перо в чернильницу.

— Ваше имя, звание и место жительства?

— Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Суворовский проспект, дом двадцать четыре, квартира десять.

Он записал. Медленно, аккуратно. Каждую букву выводил отдельно.

— Название изобретения?

— Устройство для поддержания проходимости верхних дыхательных путей.

Записал. Поставил дату. Порядковый номер.

— Пошлина составляет тридцать рублей, — сказал он. — Оплата в кассу казначейства. Касса через коридор, третья дверь направо. Квитанцию принесете мне.

Вышел в коридор. Третья дверь направо. «Касса». Маленькое окошко с решеткой. За решеткой старик в пенсне. Подал ему деньги — три десятирублевых кредитных билета. Старик пересчитал их, посмотрел на свет, записал что-то в журнал. Выписал квитанцию на гербовой бумаге, с усилием надавил печатью. Подвинул мне через окошко.

Тридцать рублей. Улетели за полминуты. Ладно. Лучше не думать об этом.

Вернулся к экзекутору с квитанцией. Тот приложил ее к моим бумагам, скрепил все вместе шнурком, залил узел красным сургучом и прижал казенной печатью. Сургуч зашипел и застыл блестящей темной каплей.

— Теперь, — сказал он, доставая из ящика бланк, — я выписываю вам Охранное свидетельство. Сие означает, что с этой минуты за вами закрепляется преимущественное право на получение привилегии. Никто в пределах Российской империи не имеет права подать прошение на аналогичное изобретение, пока ваше прошение находится на рассмотрении.

Он стал заполнять бланк. Те же данные. Имя, звание, адрес, название изобретения, дата и время подачи. Время. Он посмотрел на стенные часы, качнул головой и записал: «Два часа двадцать три минуты пополудни».

Затем вынул из ящика другую печать, побольше, смочил ее на штемпельной подушке и аккуратно прижал к бумаге. Круглый синий оттиск с двуглавым орлом.

— Рассмотрение прошения обычно занимает от трех до шести месяцев, — сказал он, подавая мне свидетельство. — Вас уведомят письменно. Если возникнут вопросы или потребуется дополнительное описание, вам будет направлен запрос. Храните свидетельство и не теряйте.

Я взял бумагу. Чернила еще не просохли, поэтому взял осторожно, лицевой стороной наружу, чтобы не смазать.

Два часа двадцать три минуты пополудни. С этой минуты никто в Империи не имеет права запатентовать эту трубку на себя. Ни профессор, ни фабрикант, ни военный чиновник. Мое преимущественное право. Бумажка с орлом и сургучом.

Ну вот. Один шаг. Маленький, но сделан.

Вышел на набережную. Чернышёв мост, Фонтанка. Баржа медленно ползла по воде. Бурлак на носу курил. Мост гудел под колесами экипажей.

Обратно поехал на конке, решив экономить. Трясся на жесткой скамейке между толстой купчихой и гимназистом с портфелем. Гимназист читал книгу, купчиха дремала. Кондуктор звонил в колокольчик на каждой остановке.

В больницу вернулся почти к четырем. Сразу пошел в ординаторскую. Веденский и Кулагин были на месте. Лебедев оперировал, его не было.

— Подал, — сказал я Веденскому.

— Приняли?

— Приняли. Охранное свидетельство выдали. С этого момента приоритет мой.

Веденский кивнул.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Надо было еще раньше сделать.

Я положил свидетельство в ящик стола, под ключ. Потом пошел к больным. У одного из рабочих, отравленных угарным газом, к вечеру поднялась температура. Тридцать восемь и два. Немного, но после такого отравления любая лихорадка, это сигнал. Паниковать не стоит (паниковать вообще никогда не надо), но быть готовым следует. Осмотрел его, послушал легкие. Хрипов не появилось, других нехороших симптомов вроде тоже. Решил понаблюдать до утра.

Я вернулся в ординаторскую, и выяснилось, что пока меня не было, приходил курьер. Только что ушел, конверт еще целый.

Беликов повертел его в руках. Плотная бумага. Большая красная сургучная печать. Адрес написан каллиграфическим почерком. Обратный адрес: Императорская Военно-медицинская академия.

Затем вскрыл конверт ножом для бумаг. Вынул лист. Прочитал. Лицо его не изменилось.

— Ну-с, извольте выслушать, — произнес он и продолжил.

— Комиссия Хирургического общества Пирогова вызывает нас завтра к четырем часам дня для объявления своего решения по вопросу о новом методе восстановления дыхательной функции.

— Надо же, как быстро, — сказал он, помолчав. — Не месяц и не два пришлось ждать. Но если кто готов радоваться данному обстоятельству, хочу его необоснованный оптимизм пресечь на корню: оно вовсе не означает, что решение обязательно будет положительным для нас.

Веденский вздохнул и развел руками. Можно сказать, выразил общее мнение.

И тут в дверь ординаторской осторожно постучали, затем она открылась и на пороге появился наш сторож, Прохор.

— Извиняюсь… — пробормотал он. — Но там на улице стоит перед входом какой-то француз… здоровенный, просто ужас! На аршин выше обычного человека! Рожа до того разбойничья, что поглядев на нее, убежать хочется! Стоит и не заходит. Я к нему осторожно подошел, спросил, чего хочет. А тот кое-как объяснил, что ждет врача Дмитриева, хочет с ним поговорить… а чего на деле хочет — непонятно!

* * *

Петербургский врач 4

Глава 1

Беликов поднял голову.

— Какой еще француз?

Все посмотрели на меня. Веденский немного побледнел и вцепился пальцами в край стола. По его лицу было видно, что он понял происходящее следующим образом: Жак пришел мстить или что-то вроде того.

— Сейчас выйду и узнаю, — сказал я.

— Будьте осторожны, — Беликов посмотрел на меня, наклонив голову. — Там, судя по описанию Прохора, человек весом в семь пудов, и чего он хочет — непонятно.

— Я с вами пойду, — сказал Лебедев и начал подниматься.

— Нет. Спасибо, Николай Сергеевич. Я разберусь.

Лебедев пожал плечами. Кулагин тоже привстал было, но я покачал головой. Не хватало еще всей ординаторской высыпать во двор.

Спустился