Читать интересную книгу "Акулы из стали. 5 в 1 - Эдуард Анатольевич Овечкин"

вызови-ка доктора в центральный, чувствую, что разговор наш зашёл в тупик. Доктор! – строго сказал командир доктору. – Ставлю перед тобой задачу государственной важности! В течение пяти минут провести медкомиссию над этим бравым и отважным капитаном и выдать мне заключение, готов ли он по состоянию здоровья идти с нами в море!

– Как это? За пять минут-то? – не понял доктор.

– Доктор, ну я же не спрашиваю тебя, как мне фареро-исландский противолодочный рубеж преодолевать? Не спрашиваю. Вот и ты у меня не спрашивай, как тебе медкомиссию проводить, температуру померь, не знаю, давление, зубы посчитай, что там у вас ещё делают?

– За пять минут?

– Уже за четыре, доктор! Много разговоров и мало дела! Ты прям философ Сенека, а не офицер атомного флота – так поразглагольствовать любишь!

Доктор с капитаном убежали, и ровно через три минуты (которых как раз хватило, чтобы дойти до амбулатории) доктор доложил:

– Годен!

– Это точный диагноз? Уточни у него, Хафизыч!

– А точный диагноз ставит только патологоанатом в морге, да и то не всегда! – огрызнулся наглый доктор, ну потому что по «Лиственнице», а не лично, поэтому, видимо, осмелел.

Потом начали размещать стойку с телеметрией. К чему её подключали, я вам не скажу потому, как знать вам этого не положено, но размещали её в девятнадцатом отсеке, сразу за центральным постом. А в девятнадцатом отсеке было всего две жилые каюты – командира дивизиона живучести и командира боевой части связи. Размещением стойки руководил капитан Николай, и поэтому сначала её опрометчиво разместили возле каюты Антоныча (который и был командиром дивизиона живучести, но вы это и так уже знаете). А у Антоныча же чутьё было, как у осетра, который на нерест шёл.

– Эдуард, выгляни-ка в девятнадцатый, что они там копошатся.

– Да, Сан Антоныч, каюту вашу загораживают бандурой какой-то!

– Та-а-а-ак! – заорал Антоныч. – К связистской каюте её ставьте, не к моей! Я её быстро вам лбом расшибу!

Капитан, может, ещё и засомневался бы, слушаться Антоныча или нет, но мичмана, которые ему помогали, знали, что Антоныча лучше слушаться. Полезнее для здоровья и общего душевного равновесия организма. Стойку поставили к каюте связиста, закрепили подручными средствами, чтоб не свалилась при качке, и подключили к тому, к чему вам знать не положено.

– Эх! – радостно потирал ладошки капитан. – Весело тут у вас, хорошо!

Капитан к этому времени провёл на лодке полчаса, из которых десять минут бегал до амбулатории и обратно и двадцать минут грузил свою стойку. Конечно, после тихого и плавного течения научных мыслей по коридорам НИИ ему было весело. Он же ещё не знал, что впереди его ждёт месяц абсолютного бездействия в замкнутом пространстве.

Потом, конечно, его было даже немножко жалко. Понимаете, спать вдоволь и ничего не делать – это, бесспорно, хорошо и вызывает зависть у подводников. Но одно дело, когда это происходит на суше и ты можешь, например, посмотреть в окно, позвонить другу и даже прогуляться по какому-нибудь проспекту под липами и по асфальту, покуривая папироску, а другое дело – находиться в железной банке без окон и дверей, а вокруг тебя все чем-то заняты, и душу излить некому, потому именно, что они-то заняты постоянно и дела им до твоей души как бы и нет. Но откровенно и в лицо они тебе об этом не говорят, но ты же и так всё понимаешь. Взгляды вот эти недоумённые, когда ты спрашиваешь, чем бы тебе заняться, чтобы с ума не сойти, пожимания плечами не потому, что им не хочется тебе помочь, а потому, что они и правда не знают, чем тут можно заниматься, кроме того, чем занимаются они. А ещё старые мичмана очень любят пугать зелёных юнцов, ну в крови у них это, может, не знаю. Любят, например, при погружении натянуть нитку поперёк отсека и потом, при всплытии, показать, как она звонко лопается, и вот тебе только что рассказывали, что ты в прочном корпусе, а прочный корпус он же прочный, ты на это надеешься, а тут на тебе – не такой уж он и прочный, что ли?

Капитан пробовал сидеть во всех рубках по очереди: и у акустиков, и у связистов, и у штурманов. Он сидел в центральном посту и на пультах управления энергетическими установками, играл в преферанс с докторами и пробовал помогать турбинистам чистить фильтра на испарителях, но он ничего не знал из того, что делал (кроме преферанса), не понимал, что он делает и зачем. То есть не было у него необходимости этого делать, а время – оно особенное на подводной лодке. Оно непрерывное совсем, и если у тебя нет часов и календарика, то в днях, часах и времени года ты запутаешься ровно через неделю. Что капитан и сделал, с успехом подтвердив выводы психологов Советского Союза о том, что если подводников не ебать круглосуточно в подводной лодке, создавая им искусственные трудности, которые они так любят преодолевать, то они становятся нежными и сходят с ума от безделья.

Но капитан держался. Сразу было понятно, что он не просто так, а будущий учёный! Он ходил с красными глазами, как все, научился курить, ругаться матом и командовать вестовыми. Он даже из ДУКа один раз стрелял с трюмными! И наконец, вот он, момент истины: мы изготовились к стрельбе!

Перед стрельбой он волновался больше, чем ракетчики: за сутки начал протирать свою стойку снаружи и внутри, что-то там проверять и настраивать в сорок восьмой раз и ходить с торжественным лицом. А ракетчики наши после того, как командир написал на ракете «Лети с миром!» вообще были спокойные как удавы и делали вид, что уж по Архангельску-то они точно попадут, даже если у них пропадёт электричество, гидравлика и выйдет из строя насос затопления шахты.

После удачного старта все в центральном обрадовались, захлопали в ладоши и по спинам товарищей, некоторые даже закричали «ура!». Обниматься, конечно, не стали, потому как за месяц плавания уже порядком друг другу надоели. И тут командир дивизии вспомнил про капитана.

– Наука! – крикнул он в девятнадцатый. – Как там наша ракета?

Капитан торжественный и в наглаженном РБ зачарованно смотрел на череду мигающих лампочек и скачущих стрелочек. От волнения он даже забыл свой ПДА, что считалось у подводников ходить голым, если ты не начхим.