Читать интересную книгу "Акулы из стали. 5 в 1 - Эдуард Анатольевич Овечкин"

своём подразделении. Это же надо ползать по всему кораблю, разыскивать все инструкции, расклеенные там, где не ступала нога человека, и менять их… ну или просто наклеивать на пожелтевшую инструкцию белоснежную полоску с новой фамилией. И всё равно, как тщательно ты это ни делай, проверяющий хоть одну старую инструкцию да найдёт!

– У них инструкция по управлению холодильной машиной номер шесть с нарушениями оформлена! – гордо объявит он на подведении итогов.

– Да где он её нашёл? – шёпотом спросит механик у комдива-три. – Всё же, блядь, перерыли!

– Думаю, с собой принёс за пазухой и приклеил втихаря, змей! – так же шёпотом ответит Антоныч.

– Отставить шептаться! – рявкает командир дивизии. – Почему бардак?!

– Виноваты, тащ контр-адмирал! Прошу разрешения устранить немедленно!

Этой холодильной машине двенадцать лет, она побывала в трёх автономных плаваниях и куче выходов в море, её обслуживают ровно те же мичмана, которые обслуживали её всю жизнь, они делают это уже даже не задумываясь, они по её чиханиям уже определяют, где надо что подкрутить и куда что вставить или долить. Но эта вот на хрен им ненужная инструкция обязана висеть, и вот эти вот слова «Виноваты! Разрешите устранить!» должны быть сказаны, как будто можно себе представить, что не виноваты или не разрешат устранить. «Не-е-е-ет, – скажут, – писькины дети! Вот не устраняйте! Пусть висит теперь бельмом на ваших хитрых глазёнках!»

А офицеры штаба, они же тоже разные бывают. Бывают те, которые умные, грамотные, всё понимают и ходят на службу в мятых рубашках. А бывают и такие, от которых избавились в связи с их профнепригодностью, отправив на классы или в академию, а они – раз! – и по распределению обратно вернулись в дивизию, но уже флагманскими специалистами, чтоб ходить с гордо поднятой головой и всех учить, как надо делать правильно, хотя сами не то что правильно, а вообще делать ничего не могли, за что и были сосланы с флота. И вот этим правильным офицерам штаба их же и будут ставить в пример.

– Погодите-ка! Как это «нет замечаний»?! – возмущённо спросит на проверке начальник штаба.

– Ну нет. Всё у них хорошо, к выходу в море готовы.

– А документация!

– Ну поправят они документацию, они грамотные, матчасть ухожена и в порядке, сам готов с ними в море идти!

– Самый хитрый? В море и дурак пойти сможет! А ты вот тут, на берегу, повоюй попробуй с бумажками! Что за отношение к проверке, товарищ офицер? Вы на проверку корабля должны идти, как богомол на спаривание! Умереть должны быть готовы на проверке, но долг свой выполнить! Вон флагманский минёр, берите пример! Нашёл селёдочный скелет в трюме под краской! А вы что?

– Тащ капитан первого ранга! Ну вы же не предполагаете, что они трюм от краски зачистили, потом поели там селёдку, а потом трюм обратно закрасили? Ну давайте на Севмаш рекламацию напишем за эту селёдку!

– Эти? Эти – могли! А я не предполагаю! Я не философ тут оккамывами бритвами размахивать! Труп селёдки в наличии? В наличии! Это бардак? Бардак! А вы их в море выпускать собираетесь!

Так и не пустили нас тогда в море, дали две недели на устранение замечаний. Никто ничего не устранял, конечно, и скелет этот селёдочный до сих пор там в трюме живёт и здравствует, я уверен, но при повторной проверке всё у нас стало хорошо (ну как хорошо – более-менее), и в море нас выпустили.

Вся хитрость флотских проверок заключается в том, что результат их заранее известен. Вот прямо приходят офицеры штаба и сразу же за рюмочкой чая в каюте докладывают, пойдём мы в море или нет. Молодцы, конечно, с одной стороны, но с другой – никакой тебе интриги, дрожи в коленках и волнения. А иногда ведь и поволноваться хочется, на флоте мы или как? Например, когда нам нарезали задачу вывести в море отстойный крейсер ТК-13, то очень хотелось волноваться.

Он давно и прочно стоял у пирса, экипаж его потерял линейность и получал полное удовольствие от гордого звания «отстойный», как кто-то решил, что неплохо бы было ракушки-то с корпуса пообтрясти, пока к пирсу не прирос этот носитель счастливого номера. А нам, с одной стороны, было интересно попробовать, такой, знаете, азарт и юношеское «слабо», которое как ни крути, но присуще военным морякам в любом их астрономическом возрасте и звании. А с другой стороны, как-то неуютно было. Ну понятно, что не утонем, мы же мастера военного дела и горит всё в руках (в переносном смысле этого слова), но… всё-таки.

Приняли мы его, оставив в заложниках несколько человек из родного экипажа, чтоб крейсер не боялся нашего напора и наглости, и начали изучать состояние матчасти. Так себе было состояние, больше вам не скажу – военная тайна и всё такое. Недели две мы ковырялись в его нутре, пытались всё запускать, смотреть, нюхать и пробовать на зуб, а потом к нам приехал штаб с проверкой хода подготовки к выходу в море. Не, ну мы готовились к их прибытию: сделали большую приборку, попытались везде свет зажечь, переодели верхнего вахтенного в новый ватник со звездой и буквами «ВМФ» на спине, заставили его постирать повязку и почистить автомат. В общем, провели весь необходимый комплекс мероприятий.

– Товарищи офицеры! – объявил начальник штаба. – Никаких условностей! Дело это пахнет авантюрой, и хуй с ним, с крейсером, но единственный линейный экипаж в дивизии мне жалко, не скрою! Поэтому проверять так, чтоб дым валил из рубочного люка и из Лопатки звонил озабоченный дежурный по флотилии: мол, что за чёрный дым валит из вашей дивизии! Ну что, Антоныч, – спросил он потом у нашего комдива-три в центральном, – как матчасть-то?

А Антоныч, знаете, он отличался от нормального военнослужащего тем, что нормальному, отдав приказание, нужно обеспечить его выполнение, а Антонычу достаточно было поставить задачу, и он ей тут же загорался с полутыка, как фитиль на зажигалке «Зиппо».

– Видали и похуже! – бодро доложил Антоныч.

На Антоныча все в центральном посмотрели круглыми глазами на два размера больше обычных, и даже сам начальник штаба удивился:

– Где?

– Ну… на ТК-202, например!

– Ты ещё с крейсером «Авророй» сравнил бы! Сможете в море-то его вывести?

– Так точно! В умелых руках и хуй – балалайка!

– Я один его боюсь?