Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

стал объяснять, что это прием обеспечения проходимости дыхательных путей, который описал Питер Сафар только в 1950-х годах.

Вместо ответа я еще раз проверил пульс на сонной. Вроде все нормально. Зрачки по-прежнему равные, на свет реагируют.

— Его нужно положить на бок, — сказал я. — Если снова потеряет сознание на спине, все может повторится. И следить, чтоб не рвало. При рвоте на спине захлебнется. Слишком долго для сотрясения мозга он не приходит в себя. Надо следить за зрачками. Либо ушиб, либо внутричерепная гематома. Тогда трепанация.

— На бок, — тихо повторил Беликов. Он был потрясен не меньше Веденского.

Кулагин с Трофимов повернули пациента на правый бок. Я согнул ему верхнюю ногу в колене и подложил под нее свернутое второе одеяло, чтобы не заваливался обратно. Руку положил под щеку.

— Этого я не встречал ни в одном руководстве, — произнес Веденский, глядя на меня расширенными глазами.

— Руководства за наукой не поспевают, — ответил я.

Люблю я эту фразу. Против нее аргументов нет.

Кулагин наконец закрыл склянку с нашатырем.

— Что нам с ним делать теперь? — спросил он.

Причем спросил у меня.

— То же, что и собирались, — сказал я. — Лед на голову, покой, наблюдение. Следите за зрачками каждые четверть часа. Если один начнет расширяться, значит, внутричерепное давление растет, и это уже другой разговор. Тогда будем решать.

Я решил сделать паузу. Мне надо перевести дух и понять, как вести себя дальше.

— Разрешите отойти на полчаса.

Беликов, судя по выражению лица, справившийся с шоком и собиравшийся задать мне примерно тысячу-полторы вопросов, после паузы произнес:

— Идите. И возвращайтесь. Нужно будет поговорить. Я хочу вам кое-что предложить. Продолжать работать с вашими знаниями на месте служащего — это преступление. И еще… об этом методе надо писать в медицинских журналах. Многим может помочь.

Похоже, мой рискованный план удался!

Но размышлять над словами Беликова я пока не стал — сначала надо дойти до Таврического сада. Думается там наверняка лучше. Похожу какое-то время в одиночестве, соберусь с мыслями. Что-то сейчас будет, но что — непонятно, и мне надо быть готовым ко всему. Вполне вероятно, что моя жизнь сейчас изменится. Надеюсь, мне действительно что-то предложат, а не сделают выговор за то, что я наглым образом вмешался в работу врачей и не дал им согласно инструкций выломать пациенту зубы. Не похож Веденский на садиста, хотя чужая голова — потемки.

Я спустился под лестницу, переоделся в свою одежду и отправился в сад. В кармане лежало письмо от Анны. Может, пока буду гулять, и открою. А может, решу, что все-таки его надо выбросить.

…Сторож у ворот равнодушно скользнул по мне взглядом. В будний день в это время сад стоял почти пустой. Прошла гувернантка с двумя детьми, у большого пруда топтался старик в фуражке, кормил уток хлебом. Больше никого.

По главной аллее я идти не стал. Хотелось побыть одному. Я свернул направо, в боковую дорожку, потом ещё раз, в узкую тропинку между старых лип. За липами начиналась запущенная часть сада, где летом разрастался кустарник, а сейчас, в октябре, под ногами лежал слой мокрых, тёмных листьев. Сюда никто не ходил.

Я нашёл скамейку у воды, в отдалении от дорожек, за кустами облетевшей сирени. С этой скамейки был виден кусок пруда и противоположный берег, где голые чёрные ветки дубов нависали над водой. Ни одного человека.

Я вытащил из внутреннего кармана конверт.

Открывать или не открывать.

И тут хрустнула ветка. Сзади, за кустами.

Я обернулся.

Он вышел неторопливо, словно гулял. Серое пальто, котелок, руки в карманах. И все та же вечная улыбочка.

Правую руку он держал в кармане.

— Вадим Александрович, — насмешливо произнес Кудряш. — Давно не виделись.

Я встал со скамейки.

— Давно, — сказал я.

Он остановился в нескольких шагах от меня и вынул руку из кармана.

Браунинг. Совсем крохотный, никелированный. Патронами стреляет маленькими, но на тот свет отправит запросто. И грохота, как от нагана или маузера не будет. Не переполошит всю округу. Выстрелил — и почти спокойно ушел. Ствол направлен мне в грудь.

— Я узнал, где ты работаешь, — сказал он той же насмешливой интонацией. — И ждал, когда ты придешь сюда. Не может быть, думал я, чтоб не заглянул. И оказался прав.

— Неудобно получилось, — продолжил он. — Испортил ты людям жизнь. За это придется ответить.

Я подумал, что если резко отпрыгнуть в сторону, то есть какие-то шансы. Ранен буду стопроцентно, но пули браунинга небольшие, можно попытаться на адреналине добежать до улицы.

Раздался выстрел.

* * *

Глава 8

Выстрел ударил по ушам так, что на мгновение я оглох. Мелькнула нелепая мысль: слишком громко. Браунинг бьет негромко, сухо, почти как хлопок. Этот же звук мощный и тяжелый.

И почему я, кстати, еще живой и даже вроде не раненый? Кудряш промахнулся с двух метров?

А, нет. Тому есть другие причины.

Кудряш стоял передо мной с вытянутой рукой, в которой по-прежнему был зажат браунинг. Только голова его дернулась вбок, и на виске я увидел неровное, темно-багровое отверстие. Рот был приоткрыт, глаза еще не остекленели, и в них было что-то вроде удивления. Он начал оседать. Не падать, а именно оседать. Как мешок.

Пока тело валилось, раздались еще два выстрела. Один за другим, с коротким промежутком. На сюртуке Кудряша появились два мокрых пятна в районе груди. Он упал лицом в прошлогоднюю листву и не шевельнулся.

Браунинг выпал из его руки.

Из кустов, мимо которых я проходил минуту назад, вышел человек. Невысокий, не худой и не толстый, в мышиного цвета пиджаке и картузе с засаленным козырьком. Лицо у него было настолько обыкновенным, что я бы не смог его описать, даже если бы захотел. Ни усов, ни бороды, ни шрамов, ни родинок. Такие лица тысячами мелькают на Невском, на Сенном, в трамваях, и ни одно из них не задерживается в памяти.

В правой руке он держал наган. Из ствола вился тонкий сизый дымок.

Мужчина посмотрел на Кудряша и сказал так, как будто речь шла о погоде.

— Решил несколько раз стрельнуть, на всякий случай. Бывает, что жулик уже совсем мертвый, а пальцем еще дернет. И курок нажмется. Или нож достанет. Столько злобы в них, вы не поверите.

Он спрятал наган под пиджак, опустился на корточки рядом с телом и приложил два пальца к шее Кудряша. Подержал несколько секунд. Лицо его выразило нечто среднее между удовлетворением и скукой.

— Все, готов. Пульса нет.