Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

закончили оперировать утреннего пациента, и Мохов указал мне на оцинкованный таз.

— Вынеси в печь.

В тазу лежали перевязочные салфетки, бурые от высохшей крови, и завернутый в окровавленную марлю, кусок чего-то. Что-то отрезали. Да уж. Разворачивать я, понятное дело, не стал и понес во двор.

Печь для сжигания стояла у стены дровяного сарая. Приземистая, с железной дверцей, закопченная донельзя. Возле нее стоял Игнат, истопник, в кожаном фартуке. Он молча, не меняясь в лице, как демон в аду, привыкший за тысячу лет к своей работе, высыпал содержимое тазика в огонь. Пламя поднялось и снова осело. Игнат захлопнул заслонку.

Затем мне велели мне забрать корзины из второй палаты. Грязное белье: простыни, рубахи — все пропитанное кровью, сукровицей и прочим. Две большие плетеные корзины я оттащил в прачечную во флигеле.

В прачечной стоял пар, пахло щелоком. Я выгрузил корзины и пошел назад, через двор, мимо заразного барака. В окне барака кто-то затянул то ли молитву, то ли причитание. Монотонно, в нос. Не знаю пока, действительно ли там заразные, или туда отправляют всех подозрительных. Или просто бродяг, которых даже в эти палаты не положишь.

Дальше было еще веселее — меня отправили воевать с клопами. Дарья Егоровна, старшая сиделка, встретила меня на пороге. Она была плотная, строгая, в темном платье и белом фартуке (точнее, уже не совсем в белом), и смотрела на меня, как сержант на новобранца. Аграфена так иногда смотрит, но здесь суровый взгляд Аграфены прошел процедуру модернизации. Ну и упрощения, потому как у Аграфены, несмотря на свою показную суровость, сердце было все-таки доброе.

— Койки выноси, — сказала она. — На двор. Больных пока в соседнюю. Кипяток в самоваре. Лей не жалея.

Я перетаскал с Гаврилой шесть коек во двор, затем отправил его помогать сиделкам. Пока с верхнего этажа слышался надсадный кашель, я лил кипяток. Сварившиеся клопы ползли наружу и падали на землю.

… А потом два дворника в фартуках притащили на рогожной подстилке мужчину лет сорока. Одет он прилично, в коричневом пальто и жилете, но правый рукав порван, а на голове темнела грязь. За ними семенил извозчик в синем кафтане, непрерывно крестясь и бормоча.

— С Литейного везу, ваше благородие. Прямо под колеса их пролетка выкинула, значит. Ихняя-то лошадь понесла, а седока и стряхнуло на мостовую.

— Быстрее в смотровую, — сказал пришедший фельдшер Трофимов. — И докторов позовите.

Мы положили человека на каталку и повезли в смотровую. Она в больнице на первом этаже, в отличии от операционной. В этом были неудобства — нести человека в операционную приходилось по лестнице (лифты, понятное дело, отсутствовали). Хорошо хоть лестница широкая, с небольшими ступеньками.

В смотровой пациента переложили на стол. Трофимов склонился над пациентом, приподнял ему веко, посмотрел зрачок, пощупал шею.

— Пульс есть, хоть и слабый. Дышит.

Я смотрел на лежащего. Дышал он странно. Грудь поднималась неровно, с задержками, и при каждом вдохе раздавалось сиплое бульканье, как будто в горле у него перекатывалась вода. Голова запрокинута набок, нижняя челюсть отвисла. На макушке, чуть сбоку, я виднелось темное пятно под волосами. Шишка уже набухала.

Ушиб головы. Без сознания. С характерным клокочущим дыханием.

Вошли врачи — Кулагин и Веденский.

— Сотрясение, — сказал Веденский, наклонившись над больным. — Не похоже, что что-то еще. Зрачки равные. Давайте нашатырь.

Нет. Ты, уважаемый доктор, неправ. Слишком долго для простого сотрясения нет сознания.

Трофимов взял ватный тампон, плеснул на него из склянки и поднес к лицу пациента.

В эту секунду дыхание лежащего изменилось.

Сначала он захрапел. Не так, как храпят пьяные, а тяжело, прерывисто, с долгими паузами. Храп быстро перешел в хрип, хрип в сип, и я увидел, как губы у него начали сереть. Грудь все еще двигалась, но воздух в легкие уже не шел.

— Задыхается, — испуганно сказал Кулагин.

— Язык, — бросил Веденский. Он выпрямился и обернулся к двери. — Щипцы. И роторасширитель. Скорее.

Трофимов сам метнулся к шкафу. Сейчас возьмет тупые щипцы для вытягивания языка и старый винтовой роторасширитель с облупленным никелем и пятнами ржавчины в резьбе. Если Веденский вставит этот расширитель и начнет крутить винт, с зубами мужчина может попрощаться.

— Будем ломать зубы, — быстро сказал Веденский, словно соглашаясь со мной. — Иначе задохнется. Держите голову.

Пришел Беликов, но не вмешивался, стоял в стороне. Всем было очевидно, что надо делать.

Всем, кроме меня.

Пациент уже не хрипел. Он не дышал вовсе. Грудь еще подергивалась, но это было движение не легких, а мышц, которые не понимали, что воздуха нет. Губы стали темно-фиолетовые.

Ждать нечего, решил я. Хуже не будет ни пациенту, ни мне. Мне, как говорил классик, нечего терять, кроме своих цепей (точнее, тряпки с карболкой).

— Разрешите.

Веденский вытаращил на меня глаза. В руке у него уже был роторасширитель.

— Что?

— Отойдите.

Я подошел к столу. Веденский хотел что-то сказать, но не успел, потому как я довольно грубо отодвинул его в сторону. У меня было несколько минут. Дольше без кислорода мозг начнет умирать.

Левую ладонь я положил мужчине на лоб и надавил, запрокидывая голову назад. Шея разогнулась. Пальцами правой руки, большим и указательным, я нащупал углы нижней челюсти, прямо под мочками ушей, там, где кость образует прямой угол. Подцепил снизу, потянул вперед и вверх, так, чтобы нижние зубы оказались впереди верхних.

Челюсть подалась с сухим щелчком в суставе.

Пациент всхлипнул. Именно всхлипнул, шумно, на вдохе, как ребенок после долгого плача. Грудь поднялась. Он вдохнул еще раз, и еще. Фиолетовый оттенок губ начал отступать, уходя в обычную синюшную бледность, а потом в розоватую.

В приемном покое стало очень тихо.

Я держал челюсть еще с полминуты, пока дыхание не выровнялось. Потом осторожно отпустил, придерживая голову так, чтобы она оставалась запрокинутой. Язык больше не западал. Пациент дышал глубоко и жадно, словно хотел напиться кислородом.

Все в смотровой смотрели на меня, как на привидение.

Кулагин забыл закрыть склянку с нашатырем, и теперь запах расходился по комнате.

— Что это было? — спросил Веденский. Выразил общую мысль.

Я подложил пациенту под плечи свернутое одеяло, чтобы голова оставалась в правильном положении без моего участия.

— Подбородок вперед, а голова назад. Язык висит на нижней челюсти, и если челюсть выдвинуть, язык уходит с задней стенки глотки.

Веденский сделал шаг назад. Ну точно, я в роли привидения. Хоть не выбежал из кабинета.

— Откуда вы это знаете?

Очень хороший вопрос. Правдиво на него, к сожалению, не ответишь.

— Научили.

— Кто? Где?

Я не ответил.

По некоторым причинам не