Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

того?

Он сделал рукой неопределённый жест, изображающий то ли взрыв, то ли ещё что-то.

Я нахмурился. Меньше всего мне сейчас хотелось вести разговоры о политике.

— Может быть, — сказал я, пожав плечами, только чтобы закончить разговор.

Лицо дворника странно просветлело. Он заулыбался какой-то хитрой улыбкой и хотел было сказать ещё что-то, но тут дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина.

Лет пятидесяти пяти, в старом сюртуке, с военной выправкой, которую не спрячешь никакой штатской одеждой. Лицо худощавое, усы подстрижены коротко, взгляд цепкий.

— Здравствуйте, Вадим, — сказал он негромко, взял меня под локоть и почти втащил в дверь.

Дверь закрылась за нами, отсекая дворника с его метлой и непонятной улыбкой.

Внутри было темно и пахло сыростью. Лестница с истёртыми ступенями уходила наверх, теряясь в полумраке. Стены выкрашены в мутно-зелёный цвет до середины, выше — побелены, и побелка эта давно пошла пятнами и разводами. Под ногами хрустел песок, в углу темнело что-то вроде сломанного стула.

— С ума ты сошёл? — прошипел мне на ухо мужчина, едва мы отошли от двери на несколько шагов. — С Федором о политике разговаривать? Да ещё такое говорить?

— Я просто…

— Он на полицию работает, весь дом это знает, — перебил меня сосед. — Городовые ему деньги дают, чтобы он сообщал, ежели кто бомбистам сочувствует или речи крамольные ведёт. А ты ему — «может быть»!

Я вздохнул.

— Спасибо. Я это просто так сказал, чтобы он от меня отвязался.

— Просто так! — фыркнул сосед. — Даже такого в нынешние времена хватит, чтобы в списки занесли. А потом ни на какую должность не устроишься. Не вечно ж тебе на твоего толстого дурака работать! Будут справки наводить, а там — сочувствует, мол, неблагонадёжный. И всё, крест на карьере.

Он закашлялся. С легкими у него были явные проблемы.

Сверху послышались шаги — кто-то спускался по лестнице.

— Графиня идёт, — сказал сосед, и его лицо изменилось. — Пойду-ка я, пожалуй. За еду у меня не плачено… Сейчас опять спросит, когда ж ты, Николай…

Он кивнул мне и быстро вышел, почти выбежал.

…Спустившаяся по лестнице Графиня выглядела следующим образом.

Лет сорока пяти, с прямой спиной и широкими, почти мужскими плечами. Лицо строгое, неулыбчивое. Одета просто — серая поддёвка, тёмный платок на голове, но держалась так, будто весь этот дом принадлежал лично ей.

Собственно, в каком-то смысле так оно и было. Я сразу понял, что передо мной тот самый человек, который здесь решает вопросы, собирает квартирную плату и следит за порядком.

— Вадим Александрович, — внушительно произнесла она, остановившись передо мной. — Когда же вы заплатите?

Ага. Не один сосед тут в должниках.

— Заплачу, как только деньги будут, — ответил я и тут же подумал: а когда, собственно, у меня жалованье? Извеков ничего об этом не говорил.

— Вечно вы задерживаете, — женщина покачала головой. — Нехорошо это, Вадим Александрович. Ох, нехорошо.

Я кивнул, признавая справедливость упрёка, и хотел было пройти мимо неё к лестнице, но она вдруг положила руку мне на плечо.

— Идите ужинать, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Деньги потом отдадите. Плохо, когда человек голодным спать ложится.

Квартира её располагалась тут же, на первом этаже. Она провела меня через тёмную прихожую в большую кухню, и я сразу понял, что это не просто кухня, а что-то вроде общей столовой для жильцов.

Русская печь занимала добрую четверть помещения, от неё шло тепло. Вдоль стены тянулся длинный деревянный стол, по обе стороны — лавки. Горел газовый рожок, дававший неяркий желтоватый свет.

Женщина достала из печи чугунок, налила в глиняную миску щей. Запах ударил в нос — кислая капуста, лук, что-то еще. На дне миски обнаружился небольшой кусочек мяса — не разберёшь, какого. Рядом она положила ломоть ржаного хлеба.

Я ел молча, стараясь не торопиться. Только сейчас понял, что голоден. Женщина налила мне чаю в жестяную кружку — некрепкого, не слишком окрашенного, но горячего.

Пока я ел, она достала толстую книгу в потёртом переплёте, химический карандаш и что-то записала, беззвучно шевеля губами.

Мой долг, надо полагать.

— Спасибо, — сказал я.

Женщина кивнула, задумчиво глядя куда-то в сторону.

А потом вернулся Николай. Осторожно заглянул, посмотрел на Графиню. Есть ему все-таки хотелось. Голод — не тетка. Графиня, выдержав театральную паузу, махнула рукой — садись, чего уж там. Мол, прощаю пока что твой грех неоплаты.

Николай обрадованно приземлился рядом со мной. Графиня налила ему тех же щей, что и мне. Он принялся есть, попутно решив поболтать со мной «за жизнь», причем говорил большей частью он, а не я. От меня требовалось лишь поддакивание, понимающее кивание и разведение руками в особо трудных случаях. Сказать, что это меня очень устраивало — ничего не сказать. Тем более что Графиня вышла, и ее присутствие перестало стеснять.

Как выяснилось, прозвищем она обязана своему созвучному имени — Аграфена. Ну и жесткому характеру в придачу.

Одна тайна раскрыта.

Николай оказался одиноким прапорщиком в отставке. Ушел со службы по ранению на Кавказе. Получает пятнадцать рублей в месяц пособия, деньги это смешные, поэтому еще и работал то конторщиком, то сторожем. Сейчас работы нет, и надо срочно устраиваться — пособия хватит только на квартплату. Кабы здоровья хватало — пошел бы на войну с Японией, там или грудь в крестах, или голова в кустах, но здоровья нет (пуля пробила легкое), поэтому вот так.

Посочувствовав, я аккуратно перешел на тему соседей в доме и получил кое-какую информацию. Мужчины иногда (вернее, часто) сплетники хуже женщин.

В доме, кроме нас и Аграфены, проживали: Евгений Крестов, чиновник, лет 30, мечтающий о карьерном росте, но пока что в этом вопросе никаких подвижек; вдова-учительница Ольга, с вредным характером, купец Павел Смородин, небогатый, но толстый, с женой Варварой и двумя маленькими детьми, слесарь Прохор, молодой, но рукастый и непьющий (то есть почти, выходные не считаются), раньше сожительствовал с одной женщиной, но потом поругались, и она уехала к себе в деревню; гадалка Полина, загадочная, как и все гадалки; студент Семен, который здесь редко появляется и еще одна актриска непонятного театра, которая здесь появляется еще реже. Вспомнив о ней, Николай не то поморщился, не то вздохнул с тоской и сказал, что ее богатые мужчины содержат… то один, то другой, а квартира у нее «про запас», вдруг кто-то выгонит «потому что надоела», а к следующему прибиться нужно время.

В общем, вот так. Дом четырехэтажный, подъезд один, людей мало, все друг друга знают.

Тут вернулась Графиня, и