Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

вдоль террариума, ведя пальцем по латунной раме.

— Людей надо готовить, Николай. Они должны не бояться. Должны уметь обращаться с бомбами.

Он остановился.

— Плохо, что Авдеев уцелел. Он заслужил смерть.

— Да, — выдавил Николай. — Безусловно.

— Мы должны усиливать террор, — Михаил заговорил, словно читая лекцию в университете. — Существующий порядок должен быть уничтожен. Государство навязано насилием. Законы обслуживают сильных. Все эти институты — армия, полиция, суды — они подавляют естественную жизнь.

Он подошёл к самшитовой изгороди и сорвал листок, растёр его между пальцами.

— Государство нельзя исправить. Его можно только уничтожить. Реформы? — он усмехнулся. — Реформы — это морфий для умирающего. Отсрочка агонии.

— Согласен, — Николай кивнул, и в его голосе послышалось облегчение — разговор, казалось, уходил от опасной темы.

— После крушения начнётся самоорганизация. — Михаил бросил измятый листок под ноги. — Люди объединятся добровольно. Власть исчезнет как ненужная. Возникнет новый порядок — снизу, из народа, из самой жизни.

Он обернулся к Николаю.

— Мы не можем быть чистыми, если хотим свободы. Вы понимаете это?

— Понимаю.

— Жертвы — это язык истории. — Михаил произнёс это мягко, почти ласково. — Единственный язык, который она слышит. Все великие перемены писаны кровью. Это не жестокость — это необходимость.

Николай напряжённо кивал. Его лоб покрылся испариной, но он не решался достать платок.

— Пойдёмте, — Михаил вдруг улыбнулся, и улыбка эта преобразила его лицо, сделав почти приветливым. — Выпьем.

Он повёл гостя по гравийной дорожке к небольшой беседке, увитой плющом. Там, в тени широколистных растений, стоял изящный столик чёрного дерева. На нём — хрустальный графин с янтарной жидкостью и два бокала тонкого стекла.

— Херес, — сказал Михаил, наливая. — Из моих погребов. Урожай восемьдесят девятого года.

Он протянул бокал Николаю, сам взял второй.

— За наше дело.

— За наше дело, — эхом отозвался Николай.

Михаил поднёс бокал к губам — и опустил, не отпив. Николай же выпил залпом.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом Николай моргнул. Его лицо странно дёрнулось. Он хотел что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвался только хрип. Бокал выпал из ослабевших пальцев и разбился о каменный пол беседки.

Николай схватился за горло. Его глаза расширились, белки налились кровью. Он шагнул к Михаилу и рухнул.

Тело ударилось о камни с глухим звуком. Несколько конвульсий — и неподвижность.

Михаил некоторое время смотрел на него сверху вниз. Лицо его не выражало ничего — ни удовлетворения, ни сожаления, ни даже интереса.

Затем он поставил свой нетронутый бокал на столик и взял маленький серебряный колокольчик. Звон получился чистый, мелодичный и почти весёлый.

Через минуту в зимнем саду появились двое слуг. Оба в ливреях, оба с непроницаемыми лицами. Они молча подошли к телу, подняли его — один за плечи, другой за ноги — и так же молча унесли. Ни один не взглянул на хозяина и не произнёс ни слова.

Когда шаги стихли, Михаил медленно побрёл обратно к террариуму и прижался лбом к стеклу.

— Он оказался негодным материалом, — сказал он негромко, обращаясь то ли к кобре, то ли к самому себе. — Не только провалил порученное дело. Он стал слишком разговорчив.

Он выпрямился и поправил галстук.

— А это непростительно.

* * *

Глава 6

Да, Суворовский был совсем другим, не таким, как парадные Литейный и Невский. Никаких ярких витрин, электрических фонарей, нарядной публики. Проспект тянулся тёмной лентой между домами, похожими друг на друга, серыми, обшарпанными, с облупившейся штукатуркой и чёрными провалами подворотен. Мостовая под ногами была неровной, булыжники местами выщерблены, местами вовсе отсутствовали, и приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не оступиться.

Я шёл, вглядываясь в номера домов. Чем дальше, тем хуже горели фонари. Где-то наверху хлопнуло окно, послышался женский голос, бранивший непонятно кого непонятно за что.

Свой дом я нашёл по старой железной табличке, прибитой к стене на уровне глаз. Синяя эмаль местами облезла, обнажив ржавый металл, но белые буквы ещё читались: «Суворовскій проспектъ. Домъ 18». Ять в конце слов смотрелся непривычно, хотя за сегодняшний день я уже насмотрелся на дореформенную орфографию достаточно, чтобы перестать спотыкаться об неё взглядом.

Я остановился и оглядел своё новое (точнее, старое) жилище.

Четырёхэтажный дом с единственным подъездом. Фасад когда-то, вероятно, был выкрашен в приличный цвет, но сейчас представлял собой пёструю карту облупившейся штукатурки — где охра, где серое, где и вовсе голый кирпич проглядывал сквозь раны. Окна маленькие, часть из них светилась тусклым светом. Балконов не было вовсе, только на уровне третьего этажа между окнами тянулись верёвки, и на них висело бельё — простыни, какие-то тряпки. В сумерках всё это напоминало выцветшие флаги, вывешенные в честь какого-то забытого праздника.

Перед домом располагался двор — петербургский двор-колодец. Немногим больше десяти метров в ширину, стены уходят вверх со всех четырёх сторон, и там, наверху, маленький квадратик неба, уже потемневшего к вечеру. Ни деревца, ни кустика — только серый булыжник под ногами, да в углу какая-то поленница, да ведро у стены.

— Весёлое местечко, — пробормотал я себе под нос. — А с другой стороны, чего ты ожидал.

У дверей на перевёрнутом деревянном ящике сидел человек. Дворник — это я понял сразу по метле, прислонённой к стене рядом с ним. Старая солдатская шинель, серая, с потёртыми обшлагами, была застёгнута на все пуговицы, несмотря на то что вечер выдался не слишком холодным. Лет шестидесяти, борода с проседью, лицо морщинистое.

— Здравствуйте, — сказал дворник.

— Здрасьте, — кивнув я в ответ ему, и пошел дальше.

— Тяжёлые времена настали, барин. Ох, тяжёлые, — отозвался дворник, когда я уже взялся за ручку двери.

Я обернулся. Дворник смотрел на меня задумчиво, почёсывая бороду.

— Раньше-то лучше было, — продолжил он, не дожидаясь моего ответа. — А нонче народ только гуляет да веселится. Меры ни в чём не знают, законов не соблюдают. Сплошное, прости господи, вольнодумство кругом.

Я неопределённо хмыкнул, надеясь, что этого будет достаточно, и снова потянул дверь.

— Вот от того и бомбометатели появляются, — дворник явно не хотел отпускать меня так просто. — Недавно один такой, ирод, целого министра взорвал. Прямо посреди улицы, каретой ехал — и на тебе. Я недалече был, слышал, как бахнуло, потом своими глазами видел, как городовые бегали.

— Да, очень плохо это, — сказал я, стараясь придать голосу сочувственный тон. — Ужасно.

Дворник кивнул, но не успокоился. Напротив, придвинулся ко мне чуть ближе, понизил голос:

— А только говорят, барин, что этот самый министр Плеве — нехороший человек был. Ох, нехороший. Народ, значит, притеснял… Так, может, он и заслужил, чтобы его