Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

но чернявый стоял неудачно, его уже шатало, и голова мотнулась резко, как у тряпичной куклы. Ноги подломились мгновенно. Он рухнул навзничь и ударился головой об пол.

Тело дернулось и замерло.

Толпа на мгновение притихла. Боец с бакенбардами стоял над упавшим, тяжело дыша, и не сразу понял, что произошло. Захар подскочил, присел на корточки.

— Ефим! Ефим, мать твою!

Чернявый не шевелился. Глаза его были закрыты, из-под затылка медленно расползалось темное пятно. Я уже двигался к нему, расталкивая зрителей.

К лежащему подбежало несколько человек, подняли его за руку-за ноги и отнесли в комнату, неподалеку от той, в которой я готовился к драке, и положили на старый диван.

Я пошел следом. Меня никто не останавливал. Я уже получил доступ «за кулисы».

— Пропустите, — сказал я, опускаясь рядом. — Я медик.

Захар поднял на меня глаза.

— Студент-медик? Ну-ну.

Я не ответил. Осторожно повернул голову чернявого. Пальцы сразу нащупали вдавление на височной кости — не открытый перелом, но импрессионный, это точно. Кожа рассечена, кровь текла обильно, пропитывая грязный диван. Я проверил зрачки — приподнял веко большим пальцем. Левый зрачок шире правого, реакция на свет вялая. Анизокория. Значит, слева эпидуральная или субдуральная гематома слева.

Зайцев и Веретенников протиснулись следом. Зайцев присел рядом, заглядывая через мое плечо.

— Что там?

— Импрессионный перелом, — сказал я негромко. — Анизокория слева. Нарастающая гематома — скорее всего, эпидуральная. Если не снять давление, умрет в течение часа-двух.

Веретенников побледнел.

— Трепанация?

— Трепанация.

Я повернулся к Захару.

— Дело плохое. Ему нужна больница. Немедленно.

Захар стиснул зубы.

— В больницу нельзя, — тихо сказал он. — Там спросят, откуда. Врачи по закону обязаны сообщать в полицию. Сказать что просто упал, не получится — он избитый.

— Тогда он умрет, — сказал я ровно. — Через час, может быть, через два. У него кровь скапливается внутри черепа и давит на мозг. Каждая минута — это необратимое повреждение.

Захар посмотрел на лежащего, потом на меня. В его глазах мелькнуло беспокойство.

— Ты же медик. Сделай что-нибудь. Иль ты из тех медиков, что кулаками лучше действуют, чем головой?

— Я не могу делать трепанацию черепа голыми руками в грязной комнате.

— Что нужно?

Вот как разговор пошел. Однако! Ну да ладно.

Я помолчал, быстро прикидывая в голове. Трепанация — одна из древнейших операций, ее делали еще в каменном веке кремневыми скребками. В принципе, при эпидуральной гематоме достаточно вскрыть череп, выпустить кровь и перевязать кровоточащий сосуд. Операция технически не самая сложная — если есть инструменты и хотя бы условная стерильность.

— Мне нужен трепан или хотя бы хирургическое долото и молоток. Зажимы кровоостанавливающие — штук шесть, лучше восемь. Пинцеты хирургические, два. Скальпель, ножницы. Кетгут и шелковая нить для швов. Иглы хирургические, иглодержатель. Перевязочный материал — бинты, марлевые салфетки. Спирт — не меньше бутылки. Карболовая кислота. Вата. Йодная настойка. Хлороформ или эфир для наркоза. Еще нужен стол — крепкий, чистый, длинный. Чистые простыни, кипяток. Хорошее освещение — керосиновых ламп штук пять или шесть. И таз. Лучше два таза.

Захар слушал, шевеля губами. Потом кивнул одному из своих людей. Тот достал огрызок карандаша и клочок бумаги.

— Диктуй еще раз, медленно.

Я продиктовал. Захар вырвал у помощника список, пробежал глазами.

— Трепан — это что?

— Хирургический инструмент для вскрытия черепа. Похож на коловорот. Его можно купить в хирургической лавке. Если не найдешь трепан — возьми долото хирургическое и молоток, это проще. Еще элеватор — тонкая стальная лопатка для подъема костных отломков. Купить это все можно у Колосова на Литейном или у Гольдберга на Невском. Магазины хирургических инструментов. Но сейчас они уже закрыты.

— Это не твоя забота, — отрезал Захар. — Будет тебе и трепан, и долото, и черт лысый, если нужен. Полчаса — сорок минут.

Он ткнул пальцем в двоих парней.

— К Борису езжайте. Быстро. У него все есть. Будите его, если спит. Не будет открывать — камень в окно. И привет от меня передавайте.

Те кивнули и исчезли в темноте.

Кто такой Борис и почему у него все есть, я спрашивать не стал.

— А пока что делать? — Захар посмотрел на неподвижное тело.

— Пока — не трогать. Голову не двигать. Если начнет рвать — повернуть набок, чтобы не захлебнулся.

— Следите за дыханием, — попросил я своих друзей-студентов. — Если остановится — зовите.

Они кивнули. Зайцев взял руку, начал считать пульс.

— Мне нужна комната, — сказал я Захару. — Отдельная, с дверью. Чистая, насколько это возможно.

— Пойдем, — почесав подбородок, ответил он.

Он провел меня через узкий коридор в заднюю часть здания. Здесь были складские помещения — кирпичные стены, низкие потолки. Захар открыл дверь в небольшую комнату, которая, судя по бочкам и ящикам, служила кладовой.

— Лучше тут нет. Сейчас вынесем хлам.

Через десять минут комната была пуста. Грязный пол вымели, стены обтерли. Двое помощников Захара втащили тяжелый деревянный стол — широкий, устойчивый, на толстых ногах. Я велел вымыть его кипятком и накрыть чистой простыней. Керосиновые лампы расставили на полках и ящиках вдоль стен. Шесть штук. Свет неровный, рыжий, с дрожащими тенями, но его было достаточно.

Те, кто уезжали, вернулись даже раньше, чем через сорок минут. Один нес кожаный чемодан, в котором позвякивало железо, второй — узел с бутылками и свертками. Загадочный Борис выдал все, что нужно.

Ну или почти все.

Я раскрыл саквояж. Трепан не отсутствовал, но лежало хирургическое долото с молотком, набор зажимов — не шесть и не восемь, а целых двенадцать штук, причем вполне приличных, два пинцета, скальпель, ножницы Купера, иглодержатель с иглами и катушка шелка. Элеватор — тонкая стальная пластина с изогнутым концом. Кетгут в запаянной ампуле. Все новое, в промасленной бумаге — явно прямо из лавки.

— Годится? — спросил Захар.

— Годится.

Из узла я извлек две большие бутылки спирта, флакон карболки, йодную настойку, вату, бинты, марлевые салфетки. И — я не поверил своим глазам — темную стеклянную бутыль с притертой пробкой, на которой было выведено: «Chloroformium pro narcosi».

— Откуда хлороформ?

Захар поджал губы.

— Ты просил — я достал. Меньше знаешь, крепче спишь.

Чернявого — его звали Ефим, как выяснилось, перенесли в комнату и уложили на стол. Он по-прежнему был без сознания, дыхание поверхностное, пульс замедленный. Левый зрачок расширился еще больше. Времени оставалось мало.

— Все, кроме этих двоих, вон, — сказал я, кивнув на студентов. — Захар, ты можешь остаться, но очень прошу, не мешай.

Захар кивнул. Остальные вышли.

Я вымыл руки спиртом — тщательно, до локтей. Обработал инструменты — разложил их на