Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

горькую покорность. — В Крестах сидел.

— За что?

— За гоп-стоп… Он у нас главным был. Сам-то не лез никогда, руки не пачкал. Руководил только. Говорил, когда идти, куда идти, что брать. Хитрый, сволочь. А когда всех повязали — на него показания дали, что он долю имел со взятого. Что он все это затевал и планировал.

— А сейчас? — спросил я. — Он этим занимается?

Мелкий замялся.

— Не знаю. Может, и занимается, только не с нами. Мы от дел давно отошли, честное слово. Мы же меченые, сиделые, о нас полиция знает, околоточные в лицо помнят… Нам кошельки забирать лучше не надо. Один раз прокатит, ну второй, а на третьем точно спалимся. Леня с такими работать не станет, он умный… Если и делает что, то с другими.

Я посмотрел на него. Потом на крупного, который сел и пытался остановить кровь из головы рукавом. Потом на первого, который начал подавать признаки жизни — пошевелил ногой, застонал.

— Ладно, — сказал я. — Черт с вами. Забирай своих и проваливай. То ли тащи их, то ли поднимай — мне без разницы. Но запомни: еще раз увижу — целы не останетесь.

Бандит закивал так часто, что, казалось, голова у него отвалится. Бросился к своему крупному коллеге, стал поднимать его, подставляя плечо. Тот мычал, цепляясь за стену окровавленными пальцами. Третий — тот, с челюстью, — уже ворочался, пытаясь сесть.

Я не стал ждать. Развернулся и пошел домой, держа трубу в опущенной руке. Шаги гулко отдавались от стен переулка.

Звать полицейских смысла в этот раз нет. Эти — не грабители, они пришли специально за мной. Люди тертые, никаких показаний на Кудряша не дадут, понимая, что так они только статью себе утяжелят. Одно дело просто человека в подворотне ударить, и другое — когда тебя на это отправили. Во втором случае уже получается банда с главарем, и годков на каторге это добавит изрядно. Но и без этого, учитывая таких врагов как Извековы, мне от полиции лучше держаться подальше. А то выяснится в ходе дознания, что это я напал в темном переулке на трех мирных ранее судимых прохожих.

На Суворовском было пусто. Одинокий фонарь качался на ветру, бросая по мостовой рваные пятна света. Моросил мелкий дождь — я даже не заметил, когда он начался. Левая рука ныла. Костяшки были сбиты, на среднем пальце лопнула кожа. Завтра распухнет. Пенициллином, что ль, помазать. Говорят, может помочь, хотя современной наукой недоказано.

Я дошел до дома, поднялся по темной лестнице, вошел в квартиру. Запер дверь. И только тогда выдохнул.

Трубу я поставил в угол, за шкаф, рядом с «Смит-вессоном». Надо бы ее выбросить, подумал я. Вещественное доказательство, отпечатки, кровь. Любой следователь, найди он ее, задаст неудобные вопросы.

Но это я сделаю немного попозже.

Сел на кровать, стянул пиджак. Руки едва заметно подрагивали — запоздалый выброс адреналина. Обычное дело. Через четверть часа пройдет.

Итак. Все, как я и предполагал. Извеков и Кудряш не успокоились. Мало было «волчьего билета» и черных списков по всем медицинским учреждениям Петербурга и того, что я не могу ни учиться, ни работать, ни сдать экзамены — ни на врача, ни на фельдшера. Этого оказалось недостаточно. Нужно было еще переломать мне кости.

Ну какая же ты мразь, Алексей Сергеевич.

Спал я скверно.

Ворочался на узкой кровати, то проваливаясь в мутную дрему, то выныривая обратно. Перед глазами стояло лицо мелкого — белое, перекошенное, на коленях в грязи. «Переломать руки и ноги. Вот что было велено».

К утру злость не прошла. Она только загустела, стала тяжелой и липкой. Я злился на Извекова, на Кудряша, на этих троих идиотов с железками, на себя — за то, что вообще оказался в этом положении. На весь этот город с его сыростью, чиновниками и подворотнями.

Полтора центнера живого веса, золотое пенсне, кабаньи глазки. Сидит у себя на Литейном, в кабинете с бархатными портьерами, и посылает уголовников ломать мне кости. А сам — чист. Сам — ни при чем. Ни одна ниточка к нему не ведет, потому что между ним и грязью всегда стоит Кудряш. Вексель. Который тоже как бы не при чем.

Ближе к полудню я надел пальто и пошел на Литейный. Авантюра, конечно, но не совсем. Извеков — пугливый. Наглый, но смелость у него только от безнаказанности. Хуже я, скорее всего, уже не сделаю. Хуже уже некуда!

Дом сорок шесть. Квартира шестнадцать, второй этаж, окна на проспект. Я встал через дорогу, у аптекарского магазина, и стал ждать. Здесь меня не видно.

Извеков любил обедать вне дома. Это было почти ритуалом — ближе к часу он нередко выходил из подъезда и шествовал по Литейному до ресторана Палкина или до трактира Давыдова, смотря по настроению. Выгуливал, так сказать, свои сто пятьдесят килограммов.

Хотя почему сто пятьдесят? Наверняка больше.

Я ждал минут двадцать. Моросил дождь, мелкий и надоедливый. Я поднял воротник и не сводил глаз с парадной.

Дверь открылась без четверти час.

Извеков вышел один. Трость с серебряным набалдашником, перчатки лайковые, пальто английского сукна, цилиндр. Весь чинный, благопристойный. Уважаемый доктор на прогулке. Он постоял, огляделся, поправил пенсне и спустился на мостовую — грузно, осторожно, как сходит на берег пассажир парохода.

Я перешел дорогу.

Он заметил меня шагов за двадцать. Сначала не узнал — скользнул взглядом и отвернулся. И только потом замер.

Я видел, как это произошло. Маленькие глазки расширились, дрогнула нижняя губа, пальцы судорожно сжали набалдашник трости. Полтора-два центнера живого мяса, а затрясся весь сверху донизу, от цилиндра до калош.

Я подошел вплотную.

— Алексей Сергеевич, — сказал я негромко и зло, глядя ему прямо в глаза. — Я к вам на минуту.

— Я… что… что вам угодно? — Голос у него сел. Он попятился.

— Вчера ночью ко мне пришли трое, — сказал я. — С железными трубами. Передали привет от Лени Кудряша. От Векселя. Знаете такого?

Извеков открыл рот, закрыл. Глаза забегали.

— Я не… Это какое-то недоразу…

— Так вот, Алексей Сергеевич, — я наклонился к нему еще ближе, и он отшатнулся. — Если еще раз кто-нибудь попробует на меня напасть — я пристрелю не только их, но и вас. Понятно?

Тишина. Где-то за спиной прогрохотала пролетка. Извеков смотрел на меня, и я видел, как пот выступает у него на лбу, несмотря на холод. Крупные капли, одна за другой, стекали по вискам к жирным щекам.

— Понял, — выдавил он.

— Ну молодец, — сказал я.

Я протянул