Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Когда в июле 1904 года эсер Егор Сазонов бросил бомбу в карету министра Плеве, Петербургское охранное отделение, поднято, чтобы быстро восстановить маршрут террористов и найти их связи, массово допрашивало лодочников (которые везли сообщника террориста), извозчиков и горничных из меблированных комнат. Обычных обывателей запугивали тюрьмой, заставляя «опознавать» нужных людей по фотографиям. Полицейские чины, спасая свои должности, откровенно подсказывали напуганным свидетелям, на кого нужно указать, чтобы быстрее закрыть пробелы в деле.

Но!

В Российской империи уже существовал институт присяжных поверенных (адвокатов). В Петербурге начала века сформировалась блестящая плеяда политических защитников (Н. Карабчевский, О. Грузенберг, А. Зарудный и др.). Их тактика часто строилась именно на том, чтобы вскрыть методы жандармского дознания.

Охранное отделение умело запугивать, но плохо умело готовить свидетелей к суду. Жандармы заучивали с человеком ответы на вопросы обвинения, но свидетель оказывался совершенно беззащитен перед непредсказуемыми вопросами защиты.

На суде адвокат начинал методично допрашивать свидетеля, находя логические нестыковки. Доведенный до нервного срыва или замученный совестью свидетель не выдерживал и заявлял: «Я этого не говорил, следователь сам это написал, а мне пригрозил ссылкой, если я не подпишу».

После убийства Плеве летом 1904 года и назначения на его пост П. Святополк-Мирского началась короткая «весна». Цензура ослабла. В легальной прессе (например, в юридической газете «Право») стали появляться статьи с критикой дознания и намеками на методы полиции. А уже после Манифеста 17 октября 1905 года газеты начали печатать стенограммы судов с откровениями свидетелей открыто.

Что происходило дальше?

Реакция суда:

Судьи обычно приходили в ярость.

Снятие показаний:

Если свидетель публично признавался в оговоре под давлением, суд формально был обязан исключить эти показания из числа доказательств.

Скандал в прессе:

Если процесс был открытым (или если стенограмма утекала в печать), газеты смаковали эти моменты. Описание того, как знаменитый адвокат «раздел» жандармского свидетеля, читалось в Петербурге как лучший детектив.

И чуть ли не самое на тот момент главное!

Иностранная пресса писала об этом тоже много и охотно, и для Российской империи это была колоссальная репутационная проблема, которая имела вполне конкретные политические и финансовые последствия.

На рубеже веков и особенно к 1904 году образ России в глазах западного обывателя во многом формировался именно через призму полицейского произвола, ссылок и политических судов.

Имидж ' деспотии, где полиция фабрикует дела' бил по самому больному месту империи — по ее кошельку и международным союзам. К 1904 году это стало вопросом выживания.

1. Иностранные займы и Русско-японская война. В 1904 году началась война с Японией, требовавшая гигантских денег. Россия традиционно кредитовалась во Франции (своей главной союзнице) и пыталась получить займы в США и Великобритании. Когда европейские газеты пестрели заголовками о том, что царские жандармы выбивают показания из невиновных, европейским банкирам становилось всё труднее убеждать своих граждан покупать российские государственные облигации. Во Франции левые политики (например, Жан Жорес) использовали полицейские скандалы в России, чтобы требовать разрыва франко-русского союза.

2. Отношения с США. Американское общественное мнение было настроено резко антироссийски во многом из-за системы дознания и отсутствия правового государства. Это привело к тому, что во время Русско-японской войны симпатии (и финансы) Америки оказались на стороне Японии.

3. Отказы в экстрадиции. Российская полиция регулярно требовала от европейских стран выдать беглых революционеров как обычных уголовников (убийц, грабителей банков). Но европейские суды (в Швейцарии, Франции, Британии), начитавшись прессы о методах Охранки и показаниях под давлением, почти всегда отказывали. Они заявляли: «В России нет независимого суда, показания выбиты жандармами, мы не выдадим этих людей на верную смерть». Для царского правительства это было крайне унизительно.

Так что вот так!

И еще кое-что очень важное по сюжету.

С юридической точки зрения в Российской империи существовало тяжкое преступление — дача ложных показаний (по Уложению о наказаниях). В случае установления факта, что свидетель когда-то лгал (либо на стадии следствия, либо в суде), прокурор мог тут же потребовать составить протокол о лжесвидетельстве. Человека могли увести из зала суда уже под конвоем. Ему грозило тюремное заключение, исправительные арестантские отделения или ссылка.

Глава 5

* * *

…Квартира находилась на Петербургской стороне, в переулке между Большой Зелениной и Карповкой. Один из тех домов, где парадная лестница выглядит совсем не парадной, а дворник не задаёт вопросов, потому что ему доплачивают за молчание. Второй этаж, дверь обита рваной клеёнкой. Замок — новый. Единственная новая вещь во всей квартире.

Человек в тёмном пальто вошёл первым. Запер дверь на оба оборота, постоял, прислушиваясь. Тихо. Только за стеной кто-то кашлял — долго, надсадно, с присвистом.

Он прошёл в комнату. Та была маленькая, с одним окном во двор, занавешенным серой тряпкой. Стол, два стула, железная кровать без матраса. На столе стояла керосиновая лампа. Он зажёг её, прикрутил фитиль — огонёк съёжился до тусклого жёлтого пятна, которое едва доставало до стен. Сел за стол.

Ему было около сорока пяти. Лицо сухое, невыразительное, из тех, которые забываются сразу, как отвернёшься. Коротко стриженные волосы с ранней сединой на висках. Усы аккуратные, подстриженные по нижнему краю губы. Глаза светлые, неопределённого цвета — серые или голубоватые. Одет был в штатское, без единого знака, который мог бы выдать принадлежность к ведомству.

Он расстегнул пальто, достал из внутреннего кармана кожаный бумажник, вынул из него удостоверение и раскрыл. Бумага с тиснёным гербом. «Департамент полиции Министерства внутренних дел». Ниже — чин, фамилия, должность. Фотографическая карточка в овальной рамке. Печать.

Он посмотрел на удостоверение, как смотрят на предмет, который носят каждый день и давно перестали замечать, но иногда достают, чтобы убедиться, что он ещё существует. Убрал обратно.

Потом достал револьвер. Откинул барабан — все семь гнёзд заряжены. Крутанул, щёлкнул обратно. Оружие вычищено, смазано, пахло оружейным маслом. Он заправил его в наплечную кобуру под пальто и застегнул ремешок.

Где-то в глубине дома хрипло пробили часы. Восемь ударов. Последний растаял в тишине.

Прошла минута. Две. На лестнице послышались шаги — тяжёлые, неторопливые, уверенные. Условный стук — два коротких, пауза, два длинных.

Человек за столом встал, отпер дверь и отступил в сторону.

Вошедший оказался невысоким, но плотным, увесистым. Лет тридцати пяти или около того. Лицо полное, мясистое, с тяжёлым подбородком и крупным носом. Маленькие тёмные глаза, глубоко посаженные, внимательные. Короткие чёрные волосы, зачёсанные набок. Усы. Губы толстые, плотно сжатые. Одет в добротное пальто, явно не дешёвое, шарф намотан вокруг шеи.

Он вошёл, огляделся, снял шарф, бросил на кровать.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос был