Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Извеков-старший до этого уровня, может быть, не снизошел.

Фельдшер, конечно, не врач. Статью в журнале не опубликует. О новых методах лечения не заявит. Операции делать не будет — не его право. Но это хоть что-то. Это — официальное разрешение лечить. Пусть ограниченное, пусть под надзором, пусть на самом низу медицинской лестницы. Но — лечить. Помогать людям. Общаться с врачами. Обрастать связями. Показать, на что способен. А там посмотрим.

Я перевернулся на бок и закрыл глаза.

Уснул почти мгновенно — провалился в темноту, как в колодец, День выжал меня досуха. Тело гудело, веки слиплись, и последнее, что я помнил — как щека коснулась подушки.

Разбудил меня голос.

Женский, тягучий, с придыханием, он поднимался снизу сквозь щели в рассохшемся полу, как болотный газ.

— Мы призываем тебя, о дух… Яви себя страждущим…

Полина.

Я сел на кровати и посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Подо мной, этажом ниже, в квартире медиума Полины снова собрался кружок.

— Мы взываем к тебе, Александр Сергеевич! Александр Сергеевич Пушкин! Приди к нам!

Пушкин. Ну разумеется.

Его вызывали на спиритических сеансах, кажется, чаще всех прочих, вместе взятых. Я когда-то читал об этом — в девяностых годах прошлого века и в начале нынешнего спириты буквально не давали ему покоя. Пушкин, Лермонтов, Наполеон — троица, которую дёргали из загробного мира с упорством, достойным лучшего применения. Причём Пушкин, по свидетельствам участников, неизменно являлся и охотно диктовал стихи, которые почему-то всегда выходили значительно хуже прижизненных.

— Александр Сергеевич! Мы чувствуем твоё присутствие!

Голосов было несколько. Полина вела сеанс, но компанию ей составляли по меньшей мере три-четыре гостьи. И один мужской голос, баритон, произносивший что-то одобрительное.

— Дух! Стукни один раз — «да», два раза — «нет»!

Стук. Пауза. Общий восторженный вздох.

Чёрт бы их побрал.

Я поднялся, налил в кастрюлю воды, взял столовую ложку и вернулся к кровати.

В прошлый раз этот фокус сработал безотказно. Ложка, которой водишь по внутренней стороне кастрюли с водой, производит звук совершенно потусторонний — низкий, вибрирующий вой, от которого по спине бегут мурашки даже у того, кто сам водит ложкой. Что-то среднее между стоном и гулом церковного колокола. Физика проста: металл резонирует, вода усиливает колебания, и в результате из обычной посудины извлекается нечто, от чего впечатлительные натуры теряют самообладание. В прошлый раз Полинины гости выбежали на лестницу с визгом за десять секунд.

Я поставил кастрюлю на пол, опустил ложку в воду и медленно повёл ею по стенке.

Вой родился сразу — глухой, утробный, нарастающий. Он потёк вниз сквозь перекрытия, и я представил, как он вползает в Полинину квартиру, обвивает свечи на столе, касается затылков участников.

Устаивайте, пожалуйста, свои сходки пораньше, когда люди еще не спят.

Внизу стало тихо.

Я усилил нажим. Ложка пошла быстрее, и звук поднялся на полтона, превратившись в тоскливый, заунывный стон — будто огромное существо в подвале жаловалось на свою судьбу.

Тишина. Секунда, две, три…

— Александр Сергеевич! — раздался голос Полины, и в нём звенело торжество. — Это вы? Дайте знак!

Я убрал ложку и замер. Они не побежали. Какого черта не испугались⁈

— Это он! — восторженно произнесла кто-то из женщин. — Он пришёл!

— Александр Сергеевич! Подайте нам знак!

Они явно подготовились. Полина, очевидно, извлекла урок из предыдущего фиаско и заранее объяснила своим клиентам, что кошмарные потусторонние звуки — не повод для паники, а подтверждение контакта. Мое оружие перевернули против меня.

Я посмотрел на кастрюлю и на ложку. Затем начал стучать.

Точка-точка тире-точка-точка точка-точка тире точка точка-тире-тире точка-точка-точка-тире тире-тире-тире точка-тире-тире-точка точка-точка-тире.

Морзянку я изучил в армии. Навсегда, как и латынь. Есть вещи, которые вколачиваются в подкорку и остаются там навсегда.

«Идите в ж…пу».

Ложка била по кастрюле, выбивая точки и тире. Внизу молчали, слушая.

Когда я закончил, наступила пауза. Потом мужской баритон — радостный, взволнованный — произнёс:

— Он общается с нами азбукой Морзе! Я немного изучал её в молодости!

— Что же он говорит? — взволнованно спросила Полина. — Что говорит нам великий Александр Сергеевич?

Пауза. Баритон откашлялся.

— Эээ… простите за дословность… Классик говорит… говорит, чтоб мы шли в ж…пу.

Тишина. Я замер с ложкой в руке. Баритон добавил с убеждённостью истинного знатока:

— Так что это точно он! Александр Сергеевич умел так выражаться! Мало кто знает, но у него и стихи есть — при дамах читать их совершенно невозможно!

— Ах, бросьте, — ответил с ленивой интонацией женский голос. — Мы все с ними хорошо знакомы. Очень интересно!

Внизу захихикали.

— Александр Сергеевич! — сказала Полина. — Мы не обижаемся! Мы понимаем, что вас тревожат часто! Но скажите нам…

Я лег на кровать. Натянул одеяло до подбородка.

Сегодня мне их не победить. Придется спать так.

Снизу доносилась чья-то речь. Полина задавала вопросы духу Пушкина. Баритон комментировал. Дамы ахали.

Я взял подушку и накрыл ею голову.

* * *

* * *

В Петербурге начала XX века расследование дел о политическом терроре было зоной, где закон часто уступал место «государственной необходимости». После серии громких убийств Охранное отделение и Особый корпус жандармов находились под колоссальным давлением сверху. От них требовали немедленных результатов. Чтобы распутать конспиративные сети революционеров, следователи применяли жесткий прессинг, превращая обычных свидетелей в послушные инструменты следствия.

Главные рычаги давления на свидетелей:

Угроза переквалификации статуса. Дела о терроризме передавались в военно-окружные суды, так как столица регулярно находилась на положении «усиленной охраны». Это означало суд по законам военного времени. Жандарм мог прямо заявить свидетелю: «Либо вы сейчас вспоминаете нужные нам детали и идете как свидетель, либо мы записываем вас в пособники — а это виселица или бессрочная каторга». «Административный порядок». Это был главный козырь политической полиции. Чрезвычайные законы 1881 года позволяли высылать неблагонадежных лиц в отдаленные губернии (в Вологду, Архангельск, Сибирь) на срок до 5 лет без всякого суда, просто решением Особого совещания. Свидетелю мягко намекали, что его «забывчивость» может стоить ему карьеры и нескольких лет ссылки. Изоляция и психологический слом («Внутрикамерная разработка»). Несговорчивых свидетелей могли неделями держать в одиночных камерах Дома предварительного заключения (знаменитая «Шпалерка») или Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Полная информационная блокада дополнялась «синдромом предательства» — следователи убеждали изолированного свидетеля, что главные террористы уже во всем признались. «Зубатовщина» и игра на контрастах. Опытные жандармские офицеры практиковали изматывающие многочасовые допросы. Они могли играть в «интеллектуальную дуэль», часами рассуждая о судьбах России, а затем резко переходить к крику и угрозам арестовать свидетеля за пособничество.

Подобные методы применялись и на более бытовом уровне.