Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

есть.

— Тут все есть. Присылали со всей России.

Корнилов пришел через несколько минут. Поднялся на крыльцо тяжело, с одышкой, снял фуражку и сел на табурет у двери, не раздеваясь.

— У меня к вам просьба, Вадим Александрович. Не моя.

— Слушаю.

— В слободке болен один человек. Рябов, Ефим Савельевич. Ссыльнопоселенец. Третий день к нему ходит мой фельдшер, Гусев. Шея, после зуба. Фельдшер ставит компрессы и ждет, когда нарвет. А сегодня Рябов сказал Гусеву, что хочет видеть нового доктора. Не меня. Вас.

Обиды в его голосе не было.

— Кто такой этот Рябов?

Корнилов снял очки, протер их и надел снова.

— По бумагам плотник. Держит артель, рубит избы, ставит срубы на казну. На острове лет пятнадцать. Пришел по убийству. Из тех, кого в тюрьме звали Иванами. Срок отбыл. Теперь он поселенец, человек с достатком, и через его артель прошли десятки бывших каторжных. Он знает чуть ли не всех. Кто кому должен, кто с кем не разговаривает, кто побежит в тайгу при первом случае, кто честно пойдет в дружину, а кто бросит винтовку после первого выстрела. Начальство в бумагах этого не пишет. Если Рябов скажет сорока бывшим каторжным не дурить, тридцать не будут дурить. Это знает смотритель, это знает Семевский, и губернатор, думаю, тоже.

— Понятно. Уважаемый человек в узких кругах этот Рябов.

— Я бы не стал вас беспокоить из-за гнойника. Но тут не гнойник, тут ситуация на острове. Рябову, кстати, действительно плохо, Гусев говорит, что сегодня хуже. Я сам не пойду. Он звал вас.

Фельдшер Гусев ждал у крыльца, молодой, с сумкой через плечо. Я взял чемодан, Аня надела косынку и положила в сумку тетрадь. Солдат Тарасенко отклеился от стены и пошел следом.

Изба Рябова стояла на краю слободки, у дороги на Арково, и была видна издали. Пятистенок, крытый тесом, с резными наличниками, и двор у него был плотницкий: бревна под навесом, козлы, верстак, стружка под ногами. Двое из артели курили у ворот и при виде нас молча расступились.

Внутри было чисто и жарко. Рябов сидел на лавке у стены, обложенный подушками. Не лежал: с такой шеей лежать нельзя, душит. Крупный, лет пятидесяти, стриженный ежиком, с седой бородой. Руки лежали на коленях, и по ним было видно ремесло: пальцы толстые, в мозолях, на левой не хватало половины мизинца. Голову он держал наклоненной влево, к больной стороне. Женщина лет сорока отошла от печи и встала в углу.

Я поздоровался. Он не ответил, а показал глазами, что слышит, и глазами же показал на шею.

Левая половина шеи, под углом нижней челюсти, раздулась. Кожа над опухолью была красная, натянутая и лоснилась. Я тронул ее тылом пальцев. Горячая, горячее, чем лоб. Сама опухоль плотная, с кулак, а в середине, если нажать, подавалась, как тесто, которое подошло. Там уже было жидко.

— Рот откройте. Сколько сможете.

Он открыл на палец. Дальше челюсть не шла, мышцы свело. Гусев поднес лампу, и я заглянул в щель. Нижний коренной слева, предпоследний, был черный, с провалом посередине, и десна вокруг него вздулась и посинела. Язык обложен, но дно рта под языком, когда я надавил с подбородка, было мягким. Это главное. Если бы гной ушел под язык, через сутки он перестал бы дышать.

— Глотать больно?

Он сглотнул, чтобы показать, и зажмурился.

— Говорить можете?

— Могу, — сказал он сквозь зубы, и слово вышло, как сквозь подушку.

Аня подала градусник. Тридцать девять и три. Пульс сто, частый, но полный.

— Компрессы ставил, — сказал Гусев. — Думал, нарвет и прорвется. Так обычно и бывает.

— Прорвется. Только не наружу, а внутрь. Наружу кожа толстая, а внутрь мягко, туда ему и дорога. Вскрывать, и сейчас.

Женщина у печи перекрестилась. Рябов посмотрел на меня.

— Режь, доктор, — сказал он.

Воды вскипятили быстро, чугун стоял наготове. Инструмент из ящика я бросил в кипяток, пока Аня раскладывала на чистом полотенце марлю. Руки я вымыл, облил спиртом, протер спиртом кожу на шее широко, от уха до ключицы.

Кокаин я ввел под кожу по линии будущего разреза. Честно сказал ему, что в гнойной ткани кокаин берет плохо: кожу обезболит, а глубже будет больно, но недолго.

— Понял, — сказал он.

Резал я вдоль нижнего края челюсти, на два пальца ниже, чтобы не задеть ветку нерва, которая держит угол рта. Заденешь, и человек на всю жизнь останется с висячей губой. Сантиметра четыре, кожа, клетчатка. Дальше не ножом, а зажимом, тупо, вглубь и в стороны. На третьем движении зажим провалился, и пошло.

Гной был густой, желто-серый, и пахло от него так, как пахнет только от зубов, ни с чем не спутаешь. Вытекло больше чайной чашки. Женщина отвернулась к печи. В дверях стояли двое с крыльца, и один из них вышел обратно. Рябов не шевельнулся, только пальцы на коленях сжались в кулаки и побелели.

Я ввел в полость палец, разорвал перегородки, какие нашел, и проверил, нет ли хода вверх, к дну рта. Хода не было. Промыл полость теплой марганцовкой из кружки Эсмарха, которую Аня держала над головой. Вложил резиновую трубку, чтобы не закрылось раньше времени, и рядом полосу йодоформной марли. Повязку наложил через темя и под подбородок, с окном для трубки.

— Все, — сказал я. — Будет течь дня два. Это хорошо, пусть себе течет.

Рябов сел прямее. Потрогал повязку. Проглотил слюну и, видимо, впервые за три дня без боли, потому что проглотил еще раз, проверяя.

— Отпустило, — сказал он. Вышло чище, чем полчаса назад.

— Пить теплое, много. Бульон, чай с сахаром, кисель. Рот полоскать содой каждый час, пока не уснете. Утром я приду, перевяжу. Зуб вырвем дня через два, когда спадет. Трубку не трогать.

Последнее относилось к Гусеву, и он кивнул.

Рябов посмотрел на Аню, которая убирала инструмент обратно в ящик.

— Сестра?

— Жена, — сказал я.

— И при деле. Правильно.

Утром я пришел один, если не считать солдата, который теперь ходил за мной так привычно, что я переставал его замечать. Аня ушла к Семёну, в писарскую: первая партия вот-вот должна была дойти.

Рябов сидел на крыльце в рубахе и ел кашу. Повязка насквозь промокла с левой стороны, и это было то, что нужно. Опухоль спала наполовину, ухо встало на место. Рот он более-менее открывал. Тридцать семь и четыре.

Я снял повязку, промыл, поправил трубку и перевязал. Он терпел и смотрел на дорогу.

— Хотел поговорить с вами, доктор, — сказал он, когда я закончил.

— Говорите.

— Вы здесь человек