Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

стула не было, и шкаф начал стоять ровно.

Я рассказал. Не все, но довольно много. Про войну коротко, про жену подробнее: кто ее отец, что он сделал, что она сидела в монастыре и что съезд ее оправдал. Про двоих на Разъезжей. Про то, что они ходят за прохожими и что мне пришло в голову сегодня у Корнеева. Я говорил по-французски.

Лустало слушал, положив на стол руки. Жак после моих слов о том, что Аню помещали в монастырь, сжал кулак.

Когда я закончил, Лустало помолчал.

— Граф, — сказал он. — Нанятые люди. Полиция, которой не до вас. Я живу давно, доктор, и ничему из этого не удивляюсь.

Он посмотрел на Жака.

— Ты понял, зачем он пришел?

— Думаю, да, — широко улыбнувшись, сказал Жак.

— И я понял, — усмехнулся Лустало, — но пусть все-таки уважаемый доктор прямо скажет, чего он хочет.

* * *

Глава 16

— Мне нужен не боец, — сказал я. — Мне нужна приманка.

Лустало не переменился в лице. Жак у косяка поднял голову.

— Объясните.

Я объяснил. Двое с Разъезжей выбирают на улице тех, кого можно взять: слабых, пьяных, маленьких. На меня они не пойдут, а на какого-нибудь Жака тем более. Нужен кто-нибудь из зала, по кому с десяти шагов не видно, что он атлет. Из легких. Он идет по переулку один, они следуют за ним, и когда они на него нападают, подбегают остальные и скручивают грабителей. Дальше разговор. Не в участке, а на месте, потому что преступник, чтоб не попасть в участок много чего может рассказать. Будут вести себя правильно — отпустим.

— Я заплачу, — сказал я. — Хорошо заплачу. Такая рискованная работа стоит денег.

Лустало посмотрел на Жака. Жак что-то сказал по-французски, коротко. Назвал графа Батурина одним французским словом, синонимы которого имеются в русском языке, но я их приводить не буду.

— Такой человек у меня есть! — сказал Лустало, — но согласится ли!

Он вышел и вернулся через минуту. Следом вошел парень, на которого в зале я не обратил внимания. Ростом мне по плечо, худой, в трико и с полотенцем на шее. Лет восемнадцати, курносый, с вихром на макушке. Стоял, улыбался.

— Митя Щукин, — сказал Лустало по-русски, с акцентом, от которого фамилия вышла на французский лад. — Маленький. Но человека вдвое тяжелее он положит на ковер, и тот не поймет, как очутился внизу. Я это вижу каждый раз, когда он приходит в зал.

Митя засмеялся. На щеках от смеха появились ямки.

Я рассказал ему то же самое, что рассказал Лустало, только короче и без рассказа про графа. Двое, которые нападают на прохожих. Переулок. Он идет один, на него нападают, мы подбегаем. Я плачу.

— А зачем платить? — спросил Митя. — Это же весело.

— Заплачу, потому что это работа. И потому что рискованно. У кого-нибудь из них может быть нож.

— Нож, — повторил он и посмотрел на Жака так, будто нож был аргументом в пользу затеи, а не против.

— Только не ломай их, — старательно сказал Жак по-русски. — Они нужны… — Он поискал слово и не нашел. — Целые. Более-менее.

— Постараюсь.

Жак повернулся ко мне и заговорил по-французски, быстро, глядя при этом на Митю. Лустало слушал, потом хмыкнул.

— Он говорит, — перевел он, — что на парня они могут и не пойти. Парень бегает, кричит, дерется. Мало ли что! А на девушку пойдут наверняка. Он предлагает переодеть его в женское платье.

Митя захохотал. Он сел на край стола, потому что стула не было, и хохотал, вытирая глаза полотенцем.

— В платье! Меня! — Он отдышался. — А если меня кто из знакомых на улице встретит? В юбке? Что они скажут? Что подумают-то!

— Никто не встретит, — сказал я. — В тот переулок, куда ты пойдешь, наверняка твои знакомые не ходят. Туда вообще никто в трезвом уме не ходит по вечерам, поэтому они там и стоят.

— Тогда совсем весело, — сказал Митя. — Сегодня?

— Можно и сегодня.

Так, теперь платье и грим. Купить платье нетрудно. Но коль надо переодеваться в девушку, без грима не обойтись.

И поможет мне вот кто.

Аня как-то рассказывала мне про домашние спектакли у отца: родня, знакомые, друзья семьи, уважаемые чиновники. Аня, помимо того, что играла роли, еще и красила всем румяные щеки и приклеивала бороды. Конечно, не профессионально, но все-таки.

— Есть кому загримировать, — сказал я. — А платье куплю я. Нужны мерки.

Лента у Лустало нашлась в столе, портновская, потертая на сгибах: ею он мерил ученикам мышцы, смотрел, как развивается тело в результате атлетических занятий. Он обмерил Митю за минуту, как будто всю жизнь только это и делал: плечи, грудь, пояс, рост, длину от пояса до пола. Ступню я велел измерить отдельно. Митя стоял, вытянув руки, и хихикал. Я записал цифры. Лустало спросил, во сколько все начнется.

— Наверное, в восемь.

— Хорошо, — сказал Лустало. — Здесь. Приведете вашего человека с гримом, мы дадим комнату.

Мы пожали друг другу руки.

Аня выслушала все, сидя у стола с разложенными учебниками. На словах «женское платье» она засмеялась в первый раз, на словах «загримировать под девушку» во второй, и смеялась долго.

— Сделаю, — сказала она, когда отсмеялась. — Только я никого никогда в девушку не превращала. Дядю Никиту делала стариком, хотя он и так старик. Софи делала цыганкой. Это другое.

— Здесь нужно, чтобы с десяти шагов в темноте не заподозрили. Не для сцены.

— Тогда легко. — Она встала. — Едем.

В магазине готового платья на Садовой, куда Аня велела везти, потому что помнила, что там одевается прислуга из приличных домов, она взяла дело в свои руки. Приказчица, немолодая, с булавками во рту, спросила, для кого берем. Аня ответила, что для горничной, которая поступает к нам с понедельника.

Взяли темную юбку, суконную, кофту с высоким воротом, пальто на вате, серое, из тех, что носят мещанки, и широкий платок, шерстяной, в котором можно спрятать не только вихор, но и половину лица. Ботинки Аня велела принести три пары. Купили все, на всякий случай.

Грим покупали на Невском, в театральной парикмахерской, где Аня, судя по всему, когда-то бывала. Пудра, румяна, черный карандаш, коробка с чем-то жирным, что кладут на щеки. Она перебирала это на прилавке быстро и уверенно, ничуть не теряясь. Похоже, она действительно разбиралась в этом.

Я принес сверток в зал, и Лустало вышел навстречу сам. Он поцеловал Ане руку.

Аня стояла посреди зала и смотрела. Ковер, мешки, гири, двое на ковре, которые не остановились, потому что им