Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

оглядывают помещение, которое собираются снять. — Его сиятельства сейчас нет в Петербурге.

— Где он?

— По делам. Вернется в свое время. — Он помолчал. — Поэтому говорить с вами поручено мне.

— Разумеется.

Отец не приехал сам. Подал жалобу и уехал. Это было так на него похоже, что она даже не удивилась.

— Николай Александрович не желает продолжать эту войну, — сказал Мельгунов. — Семейную войну, я хочу сказать.

— Он ее начал.

Мельгунов не обратил внимания на это.

— Ваш отец полагает, что случилось достаточно. Вы бежали из дома. Скрывались от семьи. Уехали на войну, чего он вам не позволял и не позволил бы. Вступили в брак без его согласия и без его ведома. Все это его глубоко оскорбило, Анна Николаевна, и я не уверен, что вы способны понять, насколько.

Он помолчал.

— Но вы его дочь. Он готов оставить это в прошлом.

Анна ждала. Сейчас будет условие.

— Анна Николаевна, — сказал Мельгунов мягче, — вам пора взрослеть.

Она посмотрела на него.

— Вам не тринадцать лет. В тринадцать девочки влюбляются в военных, мечтают о побегах и уверены, что мир обязан считаться с их чувствами. Это проходит. В семнадцать пора понимать разницу между тем, о чем мечтают, и тем, как живут.

Она слушала и молчала. Тифозный барак в Чите. Теплушка, в которой она выучилась ставить самовар на ходу. Судна, по три десятка за смену. Булавка, вошедшая в руку у основания пальца, и потом жар, бред и Вадим. Госпитальная палата, венцы в ручищах отца Павла. Все это было у нее за спиной, а перед ней сидел человек в черном и объяснял, что пора взрослеть.

— Продолжайте, — сказала она.

— Ваш отец готов вас простить. Когда неприятный вопрос будет улажен, вы вернетесь домой, и все пойдет, как шло.

— Какой вопрос?

— Ваш брак.

— Что с ним?

— Он не может продолжаться.

— Почему?

— Потому что заключен при обстоятельствах, которые нельзя признать нормальными. Вы были тяжело больны. Вы находились за десять тысяч верст от семьи. Вы всецело зависели от врача, который вас лечил…

— Не продолжайте.

Он продолжил, не изменив голоса.

— Ваш отец не считает, что вы были тогда в состоянии принять взрослое решение. И, простите, никто не сочтет иначе.

Анна положила руки на стол. Она смотрела на них, а не на него.

— Что я должна сделать?

— Для начала перестать сопротивляться.

— Это не ответ.

— Хорошо. — Мельгунов чуть наклонил голову. — Заявить, что не желаете продолжать совместную жизнь с господином Дмитриевым. Не препятствовать духовному разбирательству о действительности вашего брака. По освобождении вернуться в дом родителей. Прекратить всякие сношения с Дмитриевым. Со своей стороны ваш отец отзовет жалобу и употребит все средства, чтобы вы вышли отсюда не через восемь месяцев, а мгновенно.

Вот так. Не примирение. Сделка: свобода в обмен на собственную жизнь, и цена объявлена.

— А Вадим?

— Это уже не ваша забота.

— Ошибаетесь.

— Вопросом Дмитриева ваш отец займется отдельно.

Что значит «отдельно» в устах этого человека, догадаться было нетрудно.

— Аркадий Степанович. Вы в самом деле думаете, что отец поручил вам объяснить мне, что я ребенок?

— Ваш отец считает, что вы совершили детскую глупость.

— Вот именно.

Она помолчала.

— Он до сих пор разговаривает с той девочкой, которой было тринадцать. Ее нет. Она осталась на Английской набережной.

— Вам семнадцать, Анна Николаевна.

— Я знаю.

— Тогда ведите себя соответственно.

Она встала.

— Я советую вам обдумать предложение вашего отца, — сказал Мельгунов, поднимаясь тоже. — Спокойно, не сегодня. Здесь, я полагаю, времени много.

— Я обдумала.

— Так быстро?

— Передайте отцу. Я остаюсь женой Вадима Александровича Дмитриева. Никаких бумаг против него я не подпишу. Согласия на расторжение брака не дам. К отцу не вернусь. — Она сказала это негромко, но Варвара в углу перестала перебирать четки. — Это все. А теперь можете убираться.

Мельгунов посмотрел на нее. С ним, похоже, так еще никогда не говорили. Он взял со стола перчатки.

— Анна Николаевна, не усугубляйте своего положения.

— Мать Варвара, — сказала Анна, — я закончила.

Он был уже у двери, когда обернулся.

— Ваш отец будет крайне огорчен.

— Передайте ему еще одно.

Он остановился.

— Когда он захочет говорить со мной как со взрослым человеком, пусть приезжает сам.

* * *

Семён открыл раньше, чем я взялся за звонок. Он, наверное, стоял за дверью с той минуты, как услышал шаги на лестнице. Небритый, серый, с красными глазами. За два дня он, похоже, не спал совсем.

— Вадим Александрович.

— Живой, живой. Это Петр Андреевич Лыков, я тебе про него немного рассказывал. Проходите, Петр Андреевич.

Он посторонился, пропустил Лыкова и сказал вполголоса:

— Про Анну Николаевну я знаю. Валериан Осипович вчера заходил, рассказал.

— Знаю и я. Об этом и будем говорить. Ставь самовар и сейчас понесешь записки.

Я написал их тут же. Ольхину, Шергину, Корнееву: освобожден, дело прекращено, прошу быть у меня к трем, решать по Анне Николаевне. Семён прочел адреса, кивнул и ушел.

Лыков прошел в столовую, встал у окна на восток, где солнца в этот час не было.

Скоро собрались все. Шергин приехал первым, сразу спросил, ел ли я, и, узнав, что нет, отругал. Ольхин вошел с портфелем и с тем же лицом, что на обыске. Корнеев явился последним, минута в минуту, с папкой.

Самовар Семён поставил в столовой, принес из булочной внизу плюшек и баранок, и все это заняло край, а середину заняли бумаги. Копия приговора, которую Шергин добыл в участке. Выписки из Уложения, его же рукой, с исписанными вдоль и поперек полями. Папка Ольхина с моим прекращенным делом. Анина папка, собранная по списку Розенталя: метрическая выпись, скорбный лист, черновик письма отцу. Карандаши, чернильница. Штаб, а не столовая. Аня, увидев, велела бы отодвинуть плюшки от бумаг.

— Начну я, — сказал Шергин. — Приговор обжалован. Отзыв подан в тот же день, съезд его рассмотрит. Но я не хочу, чтобы вы, Вадим Александрович, ждали от съезда оправдания. Отзыв сам по себе ничего не дает. Наказание несоразмерно, тут я буду стоять насмерть: наивысший срок, семнадцать лет, правила о несовершеннолетних не применены. Срок собьют. Оправдать — другое дело.

— Обстоятельства, — сказал Ольхин. — Болезнь, Харбин, война, расстояние, возраст. Все это пойдет в дело, и все это можно использовать. Но основной факт судья установил правильно, и с ним ничего не сделаешь: отец был против, согласия не давал, Анна Николаевна об этом знала. Она сама так и сказала. Дважды.

— Значит, восемь месяцев.

— Нет. Значит, надо ломать саму конструкцию обвинения, а не спорить о сроке.

Лыков отошел от окна и сел.

— Скажу