Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

Семён.

— Три рубля. — Шергин посмотрел на Ольхина. — За три рубля ни один мировой судья тюрьмы не даст, а если из принципа заупрямится, то несколько суток ареста. И то вряд ли. В самом худшем случае. Хотя в нашем государстве сейчас ни от чего зарекаться нельзя. Спроси меня несколько дней назад, может ли Батурин устроить то, что он устроил, я бы ни за что не поверил.

— Несколько суток мне ничего, — сказал Семён. — Высплюсь разве что. И не такое видел.

Я смотрел на него и понимал, что благодарить надо, а как, не знаю. За такое не благодарят через стол при посторонних.

— Семён. Спасибо тебе.

— Пустяки, Вадим Александрович.

Он сказал это и взял из коробки пирожное. Осмелился. Княгиня ободряюще улыбнулась ему.

Лыков повернулся к окну, где было уже темно. Столовая на восток, солнце в ней бывает утром, а сейчас Семён зажег лампу над столом, и в стекле отражались мы все.

— Одного Семёна может быть мало, — сказал Лыков. — Слуга обвиняемой, показывающий в пользу хозяйки. Съезд его выслушает и запишет, но веса тут не так много, и Стахеев на этом сыграет первым делом. Вот если бы к нему второго свидетеля. Постороннего. С должностью, желательно приличной.

— Есть такой, — сказал я.

Шергин поднял голову от выписок.

— Ракитин. Андрей Платонович. Подполковник Отдельного корпуса жандармов, служит в Харбине, при управлении дороги. Был в госпитале в тот день, с утра до венчания, и на венчании тоже, держал венец. Я дам ему телеграмму. Подробную. Денег не пожалею. Прямо в телеграмме ничего писать нельзя, но я объясню намеками, и он поймет.

— Думаете? — спросил Ольхин.

— Он понимал вещи потруднее. И свадьба без него бы не случилась.

— Он даст ответную, — сказал Лыков. — Что да, слышал. Это мысль. Только потом его, вероятно, придется допросить формально, по поручению съезда, на месте. Через тамошнюю судебную власть. Для жандармского подполковника это не затруднение, скорее развлечение.

— Жандармский подполковник в свидетелях защиты, — сказал Корнеев. — У мирового съезда. Стахееву это не понравится. Ему придется либо доказывать, что подполковник врет, либо промолчать.

— Вот и посмотрим, что он выберет, — сказал Лыков.

Семён встал.

— Я сбегаю. Сейчас, на телеграф. Пишите, Вадим Александрович.

— Нет, — сказала княгиня. — Не вы. Вы лицо заинтересованное. Свидетель, который сам бегает на телеграф просить второго свидетеля, это не свидетель, это помощник поверенного. Сядьте. Лучше сходите вниз, к моей карете, и позовите Ивана.

Семён вышел. Шергин тем временем взял чистый лист и стал что-то писать, потом зачеркнул.

— Не так, — сказал он. — Никаких «подтвердите» и «покажите». Телеграмма пойдет через две конторы и десять рук. Писать надо намеками. Тонко, но чтоб он понял.

Через несколько минут Семён вернулся с лакеем.

— Иван, — сказала она. — Поедешь на телеграф. На главный, на Почтамтскую, чтобы без задержек. Отправишь телеграмму и вернешься.

— Слушаю, ваше сиятельство.

Составляли телеграмму всем собранием. Адрес: Харбин, жандармское полицейское управление, подполковнику Ракитину. Дальше о том, что дело моей жены рассматривается у мирового по заявлению ее отца, что она вышла замуж без согласия родителей, и что она в монастыре на восемь месяцев, и для суда важно поручение, данное мною Семёну Луткову в его, Ракитина, присутствии, касательно телеграфного запроса ее отцу насчет разрешения на брак. Что поручение, к сожалению, исполнено не было. И что для съезда важно услышать от него, помнит ли он это, и сможет ли подтвердить. Каждое слово стоило денег. Вышло слов много. Шергин перечел, подумал и не стал сокращать.

— Он поймет, — сказал я. — Ему хватит. Он очень умный человек.

Пока писали, я думал о другом. О том, что кроме Ракитина в Харбине есть еще один человек, который знает нас с Аней.

— Есть еще одна возможность, — сказал я. — Знакомая. Журналистка. Ольга Стрелецкая, корреспондент московского «Русского слова». Мы ехали в Харбин одним поездом, она сейчас там, при госпитале. Аню она знает, и хорошо. Стрелецкая человек с железным характером и со связями в редакциях. Может посоветовать, кого попросить. Я думаю, не сразу о статье, а для начала просто аккуратно пригрозить, что дело может оказаться на виду. Сразу статья суду не понравится, а мы намекнем, что не хотим лишней крови, но возможности, если что, имеются.

— Газета штука такая, — сказал Ольхин. — Суд одновременно и испугается, и обидится. Поймет, что на него давят.

— Вот и я говорю, что надо сначала осторожно. У меня и здесь есть знакомство, в «Петербургском листке», с редактором. Но «Листок» газета бульварная, и подавать эту историю там очень не хочется. Барышня, доктор, побег, монастырь. Развязанный стиль, дурацкие картинки.

— В этом вы правы, — сказала княгиня. — Там Анна Николаевна будет выглядеть не лучшим образом. Иначе они писать не умеют.

— Стрелецкая в этих делах лучше разбирается, — сказал я. — Поэтому пусть подскажет.

Вторую телеграмму составили быстрее, потому что в ней можно было не прятаться. «Анна осуждена мировым судьей по жалобе отца за незаконный брак, восемь месяцев монастыря, я был под стражей, теперь свободен, дело обжаловано. Прошу помощи со стороны газет. Дмитриев».

Иван взял оба листа, сложил, спрятал в карман ливреи и вышел. Семён закрыл за ним и вернулся к столу, но садиться больше не стал, а встал за стулом княгини, как стоял бы за стулом хозяйки. Она этого не заметила. Или заметила и сочла, что если Семёну так удобнее, то пусть стоит.

Она подождала, пока за лакеем закроется дверь, и повернулась к Шергину.

— Теперь о другом. Я хочу дать поручительство за Анну. Судья не выпустил ее до съезда потому, что поручителей не было. Теперь есть. Скажите мне, господа, это правильная мысль? Я не хочу навредить ей от усердия.

Шергин и Ольхин переглянулись, и на этот раз оба ответили без паузы.

— Очень правильная, ваше сиятельство, — сказал Шергин. — Более чем. Я просил судью об оставлении на свободе до съезда и получил отказ за отсутствием поручителей. С вашим поручительством я подам прошение снова. Судья может отказать и теперь, но это будет уже другой отказ. И съезд его увидит.

— А кроме того, — сказал Ольхин, — поручительство такого лица само по себе говорит съезду кое-что о деле.

— Тогда пишите.

— Одно слово, ваше сиятельство, — сказал Шергин. — Поручительство личное. Вы ручаетесь за то, что Анна Николаевна явится в съезд по вызову и не уклонится от наказания, если приговор устоит. Имуществом не отвечаете, только именем. Но имя в таких бумагах весит больше денег.

— Я знаю, что такое поручительство, Валериан Осипович. Мой покойный муж три раза ручался за людей, и один