Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

ошибка, я первый извинюсь. Идемте. Илья Матвеевич, возьмите ключи от кабинета Вельского. А еще сразу сургуч и печать, чтобы потом не бегать. А то вдруг извиняться все-таки не придется.

Гуров, надо отдать ему должное, ничего не ответил, а убежал и тут же вернулся с коробкой и ключом. Коробку оставил себе. Ключ отдал Сазонову.

В корпусе чистой хирургии пахло свежевымытым полом, как и полчаса назад. Мы остановились у двери Вельского. Он, к счастью, был где-то не здесь. Сазонов остановился, наклонился к ручке и долго смотрел. Потом тронул очки и выпрямился.

— Так, — сказал он. И больше ничего.

Темно-серые пятна на латуни никуда не делись, только словно стали гуще. Гуров и Бекетов по очереди наклонились к ручке, Левицкий посмотрел издали, и лицо у него покрылось красными пятнами.

— Где Леонид Аркадьевич? — спросил Сазонов у дежурного санитара.

— В палате, ваше высокоблагородие. На обходе.

— Попросите его сюда.

Вельский вышел через минуту. Халат свежий, пенсне на месте. Он шел по коридору своей обычной походкой, неторопливой и хозяйской, и с пятнадцати шагов казался тем же Вельским, что и всегда. С пяти шагов казаться перестал.

Зрачки за стеклами пенсне стояли точками. Свежий укол, четверть часа как. Все правильно.

— Господа? — Вельский оглядел нас с нарочитым недоумением, которое должно было скрыть испуг, но до конца все-таки не скрыло. — Целая делегация. Чем обязан? Что случилось?

— Ночью во втором отделении совершена кража наркотических средств, — сказал Сазонов. — Мы обязаны осмотреть ваш кабинет, Леонид Аркадьевич.

— Мой кабинет⁈ — Вельский поднял брови и подергал воротник, будто тот давил шею. — Любопытно! Какое отношение мой кабинет имеет ко второму отделению?

— Это мы и выясним.

— Нет. — Голос у него дрогнул. — Не выясните. Это мой кабинет, и рыться в нем я не позволю никому. Есть закон, есть в конце концов, понятие чести, есть положение…

— Есть, — согласился Сазонов. — А еще есть то, что кабинет этот казенный и стоит на территории госпиталя, а не в вашем доме. Все, что в этих стенах, я вправе осматривать в любой час дня и ночи, и вы это знаете не хуже меня.

Сазонов шагнул мимо него, вставил и повернул ключ. Затем вытащил платок, им аккуратно взялся за измазанную ляписом дверную ручку.

Порядок в кабинете был идеальный.

Кроме, разве что, только одного предмета — холщового мешка под столом.

Он немного портил картину. Совсем чуть-чуть.

— Достаньте, — сказал Сазонов Гурову. — Только платком руку оберните.

Гуров поставил мешок на стол и брезгливо стал вынимать из него мои склянки. Все, как есть. С подписями, с ярлыками. Сургуч на пробках. Все на месте.

— Я это вижу первый раз, — пробормотал Вельский.

Все посмотрели на него.

— Первый раз, — повторил он. По вискам у него шла испарина, но говорил он спокойно, даже с уверенностью. — Мешок мне подброшен. Это очевидно, господа. Все шито белыми нитками. У доктора Дмитриева со мной давние счеты, он не скрывал своего отношения ко мне, и вот, извольте, результат: кража в его отделении, а мешок почему-то у меня. Кто угодно мог войти сюда и поставить его под стол. Замок, как мы видим, ни от чего не защищает.

На это у меня имелся заранее приготовленный ответ. Я достал из кармана флакон, чистый бинт и смочил его.

— Что это? — спросил Бекетов.

— Фотографический проявитель. Ляпис на стекле высыхает и делается невидим, но никуда не исчезает. Проявитель восстанавливает серебро. Все, чего касался раствор, почернеет за полминуты. Смотрите.

Я провел тампоном по склянке. По стеклу, там, где его хватали пальцами, проступили темные смазанные полосы. На второй — то же самое.

— Склянки из моего шкафа, обработаны позавчера вечером. А теперь ваши руки, Леонид Аркадьевич.

— И не подумаю!

— Руки, — произнес Сазонов.

Секунды три Вельский стоял неподвижно. Потом медленно вытянул руки. Казалось, что они весят пуд каждая. На лице непонятно что. Не то смирился, не то еще нет.

Длинные белые пальцы, которыми он так гордился и держал на столе напоказ на каждом совещании, стали в черных пятнах. Правая ладонь — вообще сплошь.

— Продолжайте осмотр, — велел Сазонов.

Дальше все нашлось быстро. В ящике стола, под какой-то папкой, лежал футляр со шприцем и немецкий морфий. Гуров выложил коробки на стол рядом с моими склянками. Все, конец.

— Морфий мой собственный, — сказал Вельский. — Куплен на мои деньги. Я врач и имею право…

— Яков Наумович, — перебил Сазонов — Скажите нам, как бы неприятно это ни было. Это не сплетня и не чужая тайна. От этого рассказа зависит судьба больницы и людей.

— Я готов рассказать все, господа, — медленно произнес бледный Гольдин. — Как Леонид Аркадьевич звал меня к себе. Как расспрашивал про отделение и про Вадима Александровича. Как предлагал мне протекцию в московскую клинику за помощь против него. И как третьего дня велел мне выйти этой ночью из барака и двадцать минут не возвращаться. Готов подтвердить это под присягой.

Вельский посмотрел на Гольдина, на свои руки, на склянки, выстроенные по столу, и что-то в нем осело. Плечи опустились, подбородок ушел вниз. Только что посреди кабинета стоял старший ординатор, человек из медицинского общества, всеобщее уважение, статьи и доклады, и вот стоит худой стареющий человек с черными руками, готовый куда-то убежать, но увы, бежать некуда.

— Все ясно, — сказал Сазонов тихо. — Более чем ясно.

В коридоре стукнул приклад. Вошел унтер, заамурец, в аккуратной шинели пограничной стражи, козырнул.

— Ваше высокоблагородие.

— Говорите.

— Санитар Лукьянов задержан. Молчит, но трясется. Не спрашивает, за что. Видать знает.

— Хорошо. — Сазонов кивнул на Вельского. — Теперь вот что. Господина ординатора тоже взять под стражу и содержать отдельно от санитара. Попросите вашего командира зайти ко мне, я все объясню. Сам отлучиться пока не могу.

Вельский не сопротивлялся и не сказал ни слова. Он снял халат, аккуратно, по всегдашней привычке, повесил его на крюк и пошел к двери между двумя солдатами. У порога приостановился, будто хотел обернуться, но передумал.

— Кабинет опечатать, — распорядился Сазонов. — Илья Матвеевич, сделайте. Все, что на столе, внести в опись.

Потом Сазонов пожелал видеть мой шкаф.

Мы прошли в мою ординаторскую, и я отпер при нем оба отделения. Верхняя полка стояла пустая. В нижнем лежали настоящие препараты — все до грамма, что я и показал по книге учета, склянку за склянкой.

— Казна, стало быть, не пострадала, — сказал Сазонов, сверяя записи.

— Настоящее на месте.

— Это хорошо. — Сазонов закрыл книгу и побарабанил по ней пальцами. — Ладно. Идемте к Лукьянову, послушаем, что запоет.

Лукьянов сидел в коридоре на лавке