Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

class="p1">— Какой должок, вашбродь. — Он поднял глаза, и в них было холодное солдатское удовлетворение. — Вы мне ногу оставили. А этого… — он не договорил и отхлебнул из кружки. — Воров я смолоду не терплю.

Лукьянов топил печь в дальнем конце барака. Я прошел мимо, не задержавшись, но посмотреть — посмотрел на него еще раз. Невысокий, сухой, лет сорока, борода русая. В отделении, кажется, давно, нареканий не имел. Услужлив: и дров поднесет, и сбегает за чем нужно без приказа.

Руки его выглядели обыкновенными. Ничего, подумал я. Это ненадолго.

До пятиминутки оставалось полчаса, и я потратил их на прогулку.

Корпус чистой хирургии в этот час только просыпался. В коридоре пахло свежевымытым полом, санитар у входа зевал в кулак. Я шел по коридору спокойно, как человек, который имеет право ходить где угодно, и у двери с табличкой старшего ординатора немного замедлил шаг.

Дверные ручки в этом корпусе латунные, начищенные до желтого блеска. Вельский любит, чтобы у него все сияло.

Его ручка не сияла.

По желтому металлу расползались матовые, темно-серые, местами до черноты пятна. Четыре вытянутых сверху, одно широкое снизу, там, где ложится большой палец. Серебро село на латунь. Вельский брал в руки пузырьки. Губит людей жадность.

Проявитель мог отдыхать. Для этой двери он не понадобился.

Я развернулся и пошел к главному врачу. В окне виднелись поднимающиеся из труб дымы, где-то неподалеку кричали на лошадь.

Ну что же. Момент истины наступает.

* * *

Глава 23

А потом я остановился.

К Сазонову следовало идти не одному. Про ловушку, ляпис и дубликаты лекарств я мог изложить сам, но у этой истории имелась вторая половина, и рассказать ее должен другой человек.

И я повернул к отделению.

Гольдин ждал в ординаторской. Увидев меня, поднялся со стула. Лицо напряженное и грустное. Понимаю. Есть от чего ему быть таким.

— Идемте, Яков Наумович. К главному врачу. Похищенное, судя по всему, лежит у Вельского в кабинете, и, пока оно там, надо спешить. Вы готовы рассказать все? Подводящие разговоры, сделку, «уйдите на двадцать минут»?

Он сглотнул.

— Желания, честно скажу, никакого. Только куда теперь деваться. Идемте.

Хорошо, что не нравится ему предстоящая процедура. Люди, которые рвутся свидетельствовать с удовольствием, мне не слишком нравятся. Противно все это, но иначе еще хуже. «Меньшее зло».

Сазонов пил чай и разбирал у себя утреннюю почту. Он поднял на нас глаза поверх очков, посмотрел на Гольдина, на меня, и что-то в наших лицах заставило его нахмуриться.

— Что у вас, господа?

— Дело, которое не ждет до совещания, Глеб Ермолаевич. Этой ночью из моего отделения попытались украсть наркотические средства. Из запертого шкафа в ординаторской. Морфий, опий, кокаин.

Лицо Сазонова от услышанного не изменилось, а вот пальцы на правой руке чуть задрожали. Он сцепил руки.

— Рассказывайте. Что значит «попытались»? Все цело, но…?

Я и рассказал. Начал, правда, с середины, а то и с конца, но я решил, что так легче подготовить Сазонова к самому неприятному. То есть поначалу фамилию Вельского не упоминал.

Сказал, что получил основания ждать кражи у себя в отделении этой ночью. Что настоящие препараты я заранее убрал в нижнее отделение шкафа, а наверх поставил двойники: воду под ярлыками растворов, соду под видом порошков. И что каждую склянку и шкаф я обработал раствором ляписа, который чернеет и плохо отмывается. Сказал про санитара Лукьянова, непонятно зачем зашедшего, пока никого не было, в ординаторскую, и вынесшего оттуда мешок, который потом он прятал в грязном белье.

— Так, — мрачно сказал Сазонов. Дрожь в пальцах у него пропала. Зато на лице появилась мрачная решительность.

— То есть ночью двойники лекарств исчезли все до одного. А несколько минут назад я прошел по коридору чистой хирургии. Дверная ручка кабинета Вельского в черном, Глеб Ермолаевич. Чуть ли не все пять пальцев. И это не чернила и не сажа. Можете посмотреть сами.

В кабинете стало тихо. За стеной, в канцелярии, стучали счеты, и стук этот показался страшно громким.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали, — Сазонов произнес это без вопроса.

— Понимаю. Поэтому со мной Яков Наумович.

И Гольдин заговорил. Сначала запинаясь, потом тверже. Рассказал про чай в кабинете Вельского, про его неожиданную доброжелательность, о беседах про то, какой Дмитриев мясник и негодяй, что его надо остановить любой ценой. Рассказал и о московском однокласснике с клиникой и потенциальном трудоустройстве. Дальше рассказ пошел о просьбе выйти из отделения и двадцать минут не возвращаться. Он говорил, глядя в сторону, уши у него горели, но он ничего не пропустил.

— Вы согласились, — произнес Сазонов. На деле его слова означали «а почему ничего не сообщили мне?».

— Я велел ему согласиться, — вмешался я. — Ответственность на мне. Рассказывать такое без доказательств — слишком серьезное обвинение. Слова против слов ничего не значат. Один утверждает, другой отрицает.

Сазонов посидел, глядя в стол. Потом поднялся, открыл дверь и подозвал проходящего мимо фельдшера.

— Бегом за Бекетовым, Гуровым, Левицким, сейчас же. Говорить с ними наедине, чтоб другие не слышали, ничего не объясняя, я сам все скажу. Потом к начальнику караула. Пусть тихо, без шума, задержит санитара второго отделения Лукьянова. Срочно, без промедления, потом все объясню. Пусть зайдут в отделение, его там покажут. Ночная смена еще не ушла. Задержать, стоять рядом, никуда не отпускать и ничего с ним пока не делать. Совещания не будет, врачам работать по отделениям, но об этом позже.

Он вернулся к столу и посмотрел на меня.

— Точно Лукьянов своровал? А то сейчас задержим…

— Больше некому. Есть человек, который видел все, что я рассказал. Он подтвердит мой рассказ. Ну а проверка тут очень простая: у того, кто ночью держал мои склянки, ладони сейчас черные. Никакой ошибки тут не выйдет.

Сазонов взял со стола связку ключей, подумал и положил обратно.

— Тридцать лет служу. Воровали при мне спирт, воровали белье, один провизор казенный хинин продавал аптекарям. Но чтобы вот так старший ординатор… — Он не договорил и махнул рукой. — Дождемся остальных.

Они явились через минуту. Гуров вошел первым, застегнутый на все пуговицы, с лицом человека, который справедливо подозревает что-то плохое. За ним Бекетов, нервно почесывая подбородок, и Левицкий, встревоженный и еще ничего не понимающий. Сазонов изложил им суть в десяток фраз. Бекетов ахнул. Левицкий побледнел и посмотрел на меня. Я кивнул: да, все так.

— Не может быть, — сказал он. — Господа, наверное, это ошибка…

— Вот и проверим, — сказал Сазонов. — Ошибка так