Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

его и делает.

— Ясно.

— Тогда, наверное, все. Идите, а то вас скоро хватятся.

Аптекарский магазин на Китайской встретил меня теплом, запахом трав и скучающей физиономией приказчика. Я купил дюжину пузырьков и склянок разного калибра, пачку аптечных ярлыков, сургуч и пробки. Приказчик отпускал товар с таким лицом, будто столько пустой посуды — самая обыкновенная покупка.

Фотографическое ателье нашлось через три дома: витрина с портретами офицеров, дам, и даже одного архиерея. Хозяин, худой человек с прокуренными усами и пальцами в бурых пятнах, на просьбу продать готового проявителя посмотрел на меня с уважением.

— Любительствуете?

— Начинаю.

— Метол-гидрохиноновый, свежий, вчера разводил. — Он достал из-под прилавка темную бутыль. — Держать в холоде и темноте, на свету он у вас за неделю выдохнется. Пластинки какие берете?

Пришлось купить и пластинок, чтобы не выходить из роли. Деньги потрачены, легенда становилась реальнее.

Затем я вернулся в отделение и почти сразу пошел к Аверьянову. Он сидел, вытянув перевязанную ногу, и подшивал воротник к гимнастерке.

— Как нога?

— К погоде ноет, а так ничего, вашбродь. Хожу.

Я присел на табурет и посмотрел повязку. Повязка была в порядке, но смотрел я ее долго.

— Помнишь, ты говорил про спирт? Что поймать бы за руку.

Он поднял глаза. Прищур стал внимательным.

— Помню.

— Сегодня ночью можно поймать. Не спирт, крупнее. Но мне нужны твои глаза. Только смотреть, больше ничего. Вставать не надо, вмешиваться тоже, и упаси тебя бог кому-то хоть слово.

— Понял, — сказал он спокойно. — Что делать?

— Часы у тебя есть?

Вместо ответа он вытянул из-под подушки серебряные часы на шнурке. Крышка с гравировкой «за отличную стрельбу».

— Слушай. Ты ночами все одно не спишь. Сегодня сядь так, чтобы дверь ординаторской была на виду. С двух часов до половины третьего смотри, кто в нее войдет. Запомни: кто, во сколько, сколько пробыл, что вынес, куда пошел. Все. Утром расскажешь мне, одному мне.

— А ежели он не в дверь, а в окно?

— В окно не полезет. Он свой, ему дверь положена.

Аверьянов помолчал, убирая часы.

— Свой, значит, — повторил он, и по голосу я понял, что этого человека он уже заранее не любит. — Сделаю, вашбродь.

— Вот и хорошо. Главное, что все должно быть как обычно. Не привлекай к себе внимание, не суетись.

— Обижаете. Я в охотничьей команде четвертый год.

Отделение стало укладываться: погасили половину ламп, застучали печные дверцы, Агеева увела сестер на пересменку. Я отправил Гольдина ужинать, сел в ординаторской и запер за собой дверь на ключ.

Дальше пошла тихая работа. Перчатки, чтоб не ходить с черными ладонями. Настоящий морфий, опий и кокаин перекочевали в нижнее отделение шкафа. Наверх встали двойники. Ярлыки я надписал, копируя руку Шульца с его немецкими росчерками, налил в склянки воды, насыпал в пузырьки соды, залил пробки сургучом. При лампе, в спешке, в чужих руках — не отличить.

Потом раствор ляписа. Я прошелся тампоном по каждому пузырьку, по ручке шкафа, по накладке замка, по краю дверцы, за который берутся пальцами. Раствор высох за минуту и не оставил ничего: железо как железо, стекло как стекло. В скважину я вложил волосок, к нижнему краю дверцы прилепил крохотную щепку.

Гольдин вернулся с ужина, и я вышел к нему.

— Слушайте внимательно, Яков Наумович. Ночью к шкафу не подходить. Ни за чем, ни под каким видом. Обезболивающее на ночь я дам сейчас под запись, держите при себе, только спрячьте от чужих глаз.

— Я все понял, — вздохнул Гольдин. — Понял, что будет происходить. Не совсем дурак. А если не хватит?

— Хватит. Я дам с запасом. — Я помолчал. — В два часа выйдете, как велено. Идите куда угодно. Потом назад. Когда будете выходить и возвращаться, посмотрите по сторонам. Без остановок и верчения головой, просто гляньте, не пойдет ли кто через двор, особенно в сторону конторы.

— Конторы? — Гольдин сморгнул. — Почему конторы?

— Потому. Увидите — запомните и идите дальше. Больше от вас ничего не требуется. Утром я приду рано.

Идя домой, я оглянулся. В окнах чистой хирургии еще горел свет, и где-то там, за одним из этих окон, Вельский, надо думать, посматривал на часы. Смотри, голубчик.

Дома я поужинал тем, что сделал Семен, проверил, что там в банках (пока ничего ни хорошего, ни плохого), покрутил в руках браунинг и лег. Спать не хотелось, но я себя заставил. Завтра голова понадобится свежей.

…В госпиталь я пришел в седьмом часу, затемно, раньше всех врачей. Дежурная сестра дремала на табурете у дальней печки, кто-то бредил во сне — отделение доживало обычную ночь.

Гольдин встретил меня в ординаторской. Небритый, с серым лицом, но собранный.

— Все сделал, как вы сказали. Вышел без трех минут два, вернулся в четверть третьего. — Он понизил голос. — Через двор никто не шел, у конторы пусто. А здесь… я не подходил к шкафу, не смотрел. Не смог себя заставить. Сидел до утра и слушал, как у меня сердце стучит.

— Правильно, что не подходили.

Я подошел сам. Присел, поднес лампу.

Щепки у нижнего края дверцы не было. Она валялась на полу, в ладони от шкафа, — крохотная, никем не замеченная. Волоска в скважине тоже не было.

Я достал свой ключ и открыл шкаф, обернув пальцы платком. Верхняя полка встретила меня наглой пустотой: двойники исчезли все до одного, даже склянка со спиртом. Нижнее отделение стояло запертым, нетронутым. Вода и сода уехали, морфий остался при мне. Я закрыл дверцу и почувствовал, что улыбаюсь, и улыбка эта, судя по лицу Гольдина, была пугающей.

— Взяли, — сказал он тихо. — Значит, все-таки взяли.

— Взяли. Идите умойтесь и ждите меня. Никому ни слова, шкаф не трогать. Никуда пока не уходите.

Аверьянов сидел на кровати с кружкой чая.

— Ну что?

— В пять минут третьего, вашбродь. — Он говорил тихо, в кружку, не глядя на меня. — Санитар Лукьянов. Вошел, пробыл шесть минут. Вышел без дров, а под шинелью, на животе, что-то держал, рукой придерживал. Прошел в дальний угол, где корзины с грязным бельем, и в среднюю корзину, под тряпье, сунул небольшой мешок. И ушел к своим печам как ни в чем не бывало.

— А потом?

— А потом, в шестом часу, когда белье стали к прачечной готовить, он мешок из корзины забрал и вынес из барака. Куда — не скажу, мне с места было не видать, а ходить вы не велели. Только вернулся он скоро, через десять минут. Без мешка.

Десять минут туда и обратно.

— Спасибо. За мной должок.