Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Кони просмотрел это дело и обратился к издателю: – На вашей бумаге напечатано, что дело будет решаться судом чести. Но дело в том, что ваши документы обращаются сразу как бы к двум правительствам – советскому и царскому. Форма советская, гербовые марки царские.
Я советую вам обратиться к любому из правительств, к которому невольно обращаются ваши документы, – либо царскому, либо советскому – и предъявите эти ваши осторожно написанные договора.
Мне очень хочется вспомнить этого человека: он не сгибаясь, но опираясь на палку, ходил по Невскому проспекту; понимал, что изменилось время, что письменное, печатное слово подкрепляется словом звучащим – кино.
Он видел смену времени.
А пока Кони основывал Институт живого слова.
Я помню Невский проспект как адрес этого института, а номер дома забыл.
Кони был человеком большой памяти и уважения.
Л. Н. Толстой хорошо знал Кони, много раз прибегал к его помощи для заступничества за какого-либо человека, для поиска доказательств, что это дело незаконно для своего времени или для всех времен, добавим мы.
Кони раз гостил в Ясной Поляне у Л. Н. Толстого.
Было это в июне 1887 года.
Он рассказал дело.
Когда он, Кони, был прокурором Петербурга, пришел к нему молодой человек, просил помощи.
По национальности человек был финн.
Его отец имел в Финляндии большое имение, часть которого сдавал в аренду. Арендатор одной из мыз умер. Осталась девочка. Старик, владелец мызы, взял девочку на воспитание. Сперва она жила в детской, потом ее перевели в девичью.
Потом она стала прислугой.
Но не потеряла своей прелести, своих знаний французского языка, – была она полугорничной-полувоспитанницей, и человек приехал из университета в имение отца и как-то случайно, думая, «что все так делают», соблазнил девочку.
Имя ее было Розалия.
Прошло время. Студента, ставшего потом почтенным человеком, уже назначили присяжным заседателем.
Судили проститутку, которая похитила у гостя сто рублей.
Немолодой присяжный заседатель узнал Розалию. Это была истрепанная, забитая женщина.
У него было свое представление о нравственности.
Человек вспомнил свою любовь к этой девочке, помнил своего и ее отца.
Немолодой финн решил, что он женится на этой женщине, чтобы исправить свою вину.
Он пришел к прокурору просить, как бы освободить женщину от тюрьмы.
Кони, честный по-своему, крупный человек, сказал:
– Конечно, вы правы.
– Но и ваша жизнь и ее жизнь пошли по-разному.
– Возможно, будут дети.
– Мне кажется, что вы поспешили с решением.
– Может быть, лучше помочь ей деньгами.
Молодой человек со спокойствием финна ответил:
– Я одарил не только начальство тюрьмы, но и всех арестантов и, конечно, ее первую.
Она плакала. Ее поздравляли. Я дал ей слово. Просил у нее прощения. Кони рассказывал дальше. В тюрьме развился тиф.
И Розалия умерла. Рассказывал это дело Л. Н. Толстому, который сам когда-то соблазнил горничную в доме своего брата.
Толстой тогда издавал не только свои романы, но и издавал, при помощи Сытина, серию маленьких нравственных книг – это были рассказы о великих людях.
Издательством руководил Чертков.
Он жался в деньгах.
Приходилось брать рукописи дареные.
– Вот бы вы сами написали, Анатолий Федорович, историю этого молодого человека, – сказал Толстой. – Вы превосходный оратор, вас все уважают, вы знаете, как доказать, что добро – добро, а зло – зло.
Кони начал писать.
Не выходило.
Л. Н. Толстой тогда попросил подарить ему тему и начал писать сам.
Писал много раз.
Ища пути, понятного для читателя.
Повесть он всегда называл Коневской: Коневская повесть.
Работа шла до декабря 1899 года.
Работой Толстой был недоволен. Он говорил: – Тема не моя, она дареная.
Что же не выходило?
Добрый, умный, по-своему героический Кони считал, что все было правильно.
Женщина пережила радость, она увидела человека, которого когда-то любила, снова полюбила, простила.
Он загладил свой проступок.
Она умерла.
Он не узнал горечь того поступка, на который хотел идти.
Коневская повесть была повестью о странном благополучии.
О том, что к людям вместо благополучия приходит смерть, она стирает их мокрой тряпкой с черной доски памяти.
Лев Николаевич писал роман; он заблудился в решениях, в поисках решения, понятного для него самого.
…Написание книги заняло более десяти лет, тема все время усложнялась.
Фигура спокойного финна – он так спокойно шел на подвиг – заменилась фигурой любимого писателем Черткова, спокойного аристократа, которому надо было пережить сопротивление матери, потом что-то делать с женщиной, опроститься, уехать от гонений в Англию и там писать книги по земельным вопросам.
Он должен был доказывать, что теория Генри Джорджа – налог, который бы заставлял землевладельца отказаться от земли и в то же время заменил бы все налоги, – стоящее дело.
У великого Л. Н. Толстого было свое решение – промышленность, пароходы, поезда, автомобили, которые уже проезжали мимо Ясной Поляны, все это ему казалось такой ошибкой, от которой человечество скоро откажется по моральным соображениям.
Это не относится к тому быту, который представлял себе великий Толстой.
Он писал; очень хорошо писал книгу. Он мало-помалу очищал вину студента; говорил, как он любил, как было весело любить им обоим.
Как они играли в горелки.
Как они ни перед кем не были виноваты.
Он хорошо писал очищение человека, который в акте любви почувствовал акт мощи правдивости.
Он представил, как течет река, на ней только что был лед.
Река сломала лед. Луна висит над ледоходом, обещая не то конец света, не то начало весны.
Он писал, как девочка была в руках мужчины и говорила: не надо, не надо, а тело ее говорило «надо».
Софья Андреевна, женщина проницательная и опытная в своем понимании обширного мира Толстого, говорила, что он обсасывает приключение офицера. Герой стал уже офицером. Больше всего ее огорчало, что герой женится на проститутке.
Роман писался, ходы романа сменялись.
Есть русская пословица: заблудился в трех соснах.
Гениальный человек блуждал в больших лесах, где текли большие реки.
Та речка, над которой висела луна, речка, покрытая льдом, льдом ломающимся, перерастала в будущем романе в великую сибирскую реку, по которой тоже шел лед, царапая берега.
Девушка романа полюбила мужчину бессмертной любовью, она не хотела испортить ему жизнь.
Она его любила с такой силой света, что все изменяла, изменяла прежние, предлюбовные решения.
В романе она уходит от человека, – она уже получил» часть опыта Толстого, – она получила опыт и предреволюционной России.
Ехала бывшая проститутка по протекции Нехлюдова в вагоне с политическими преступниками.
Уловила она своим полукрестьянским сознанием, что сильно обидели народ и люди платят за чужую вину.
Для того чтобы это сделать в романе, для того чтобы показать, нужно было романное время.
«Стой, солнце, и не двигайся, луна», – сказал когда-то Иисус Навин в Библии во время неоконченного сражения.
Тогда это удалось.
Но если бы удалось на самом деле, то произошла бы катастрофа в галактике.
Но в литературе иногда надо изменить время, замедлить или ускорить его.
Надо было время на испытание решения Нехлюдова. Толстой сделал построение, равное своей силе. Он показал замедление, путаницу процесса осуждения. Присяжные пожалели женщину, но напутали в приговоре.
Плохо сформулировали свой ответ на вопрос о вине женщины, в чем она виновата, в чем не виновата. Они хотели помочь женщине.
Женщина еще сохранила ту привлекательность, за которую нельзя человека упрекать. Она сохранила тот взгляд Катюши Масловой, который помнил Толстой и ненавидела Софья Андреевна, хотя и никогда не видела.
Подсудное дело перешло в новую инстанцию, пошло в Сенат.
Появилась необходимость хождения по инстанциям, появилась необходимость расширения романа.
Любовный роман получил не декорации, получил пути хождения по ступеням суда.
Ходил и искал правды.
Как Нева у Пушкина – у дверей казематов Петропавловской крепости.
Как челобитчик у дверейЕму не внемлющих судей.
Искание простой правды, искание истинного рельефа жизни, искание истинного правосудия.
Ведь Нева тоже была не виновата перед Петром, как Петр ни в чем не виноват перед Невой.
Время пересуживает, время пересматривает.
И Толстой сам прошел по путям возможности – это самая ясная, самая четкая энергия заблуждения, потому что это энергия поиска правдивости.
Наташа Ростова могла быть счастлива и без Пьера Безухова.
Она жила в краю счастливых.
Катюша Маслова не могла бы жить – никак.
Он искал ее путь.
Школа Льва Николаевича Толстого расположена в левом крыле, как бы отрубленном дворянской нуждой от построек, это каменное крыло отрезано от другого крыла, – ныне деревья поднялись выше этих построек.
- О теории прозы - Виктор Шкловский - Советская классическая проза
- Второй Май после Октября - Виктор Шкловский - Советская классическая проза
- За и против. Заметки о Достоевском - Виктор Шкловский - Советская классическая проза
- Свет любви - Виктор Крюков - Советская классическая проза
- Круглый стол на пятерых - Георгий Михайлович Шумаров - Медицина / Советская классическая проза