Читать интересную книгу "Петербургский врач 1-10 - Михаил Воронцов"

я упрямый.

Колонна вышла на другое утро, затемно. Десятка три саней: порожний обоз шел на север за пополнением, с ним команда выздоравливающих, почта и я. Терентий довез мои вещи до головных саней, уложил, подоткнул сено и стоял рядом с таким лицом, будто хоронил родню.

— Может, попроситься с вами, ваше благородие? Я бы попросился.

— Тебя генерал ко мне приставил, Терентий. Генерал и открепит. Служи. И спасибо тебе за все.

Он вздохнул, сунул мне в сани узел, от которого шло тепло, — пирожки, где он их только брал, — и отступил. Колонна тронулась.

Три дня мы ползли на север. Скрип полозьев, остатки гаоляна из-под снега, редкие деревни, фанзы с прокопченными канами, где спали вповалку. Мороз стоял хороший. Работа нашлась и тут: один ездовой рассек бровь, я зашил; у фельдфебеля из выздоравливающих прихватило зуб, тут я мог только выдернуть, и выдернул. Пациент потом полдня смотрел на меня с суеверным уважением и звал к землякам в Тамбовскую губернию, когда все кончится.

На второй ночевке этапный офицер привел солдата с обмороженными пальцами. Два пальца побелели всерьез, но до омертвения дело не дошло. Я велел растирать не снегом, как тут любят, а сухой шерстью, отогревать медленно и водки внутрь не лить. Офицер выслушал про снег хмуро, солдат — поверил. Ладно. Хоть один из двоих запомнит.

Мукден оглушил после степи. Вокзал гудел, пути были забиты эшелонами: теплушки, платформы с орудиями под брезентом, санитарные вагоны с красными крестами на боках, и между всем этим — люди, тысячи людей в серых шинелях. На перроне торговали китайцы, ругались комендантские, всеобщая суета. Обычный тыловой муравейник.

С моим предписанием все вышло быстро. Комендантский офицер глянул на подпись, на печать Красного Креста, козырнул и объяснил, что пассажирский на Харбин уходит вечером, а до того господин доктор может получить билет в кассе. Прогонные у меня были, и я взял второй класс. Мог бы, наверное, выпросить и первый, бумага позволяла нахальничать, но привычки шиковать за казенный счет у меня не завелось. Да и во втором классе на этой дороге, как выяснилось, жить можно.

Вагон оказался приличный: чистые диваны, отопление работало, проводник разносил чай, а в середине состава имелся даже вагон-ресторан. Небольшой, столиков на восемь, с белыми скатертями и медными светильниками, но по военному времени и это выглядело почти неприлично.

Кое с кем я быстро познакомился. Подполковник Сомов, ремонтер (офицер, отвечающий за лошадей), возвращался в Харбин из закупочной поездки — багровое обветренное лицо, голос, рассчитанный на манеж, и огромный запас историй. И коллежский асессор Птицын, интендантский чиновник, пухлый и сонный, с папкой бумаг, которую он постоянно держал при себе.

Сомов мне понравился сразу. Всю жизнь при деле и от этого не устал.

— Вы, доктор, людей чините, а я лошадей покупаю, — объявил он. — И скажу вам честно: ваша работа чище, а моя честнее. Человек соврет, а лошадь никогда. У лошади все написано: на зубах, на бабках, в глазу. Вот я в Монголию ездил, брал табун…

И пошло. Про монгольских лошадок, которые ростом с собаку, а везут как черти. Про забайкалок. Про то, как барышники подпиливают зубы и чем это лечится — никак не лечится, только отказ от покупки. Про кобылу, которая померла у него на руках от заворота кишок, и как полковой ветеринар ее вскрывал, а Сомов стоял рядом и смотрел, потому что ремонтеру положено знать лошадь и снаружи, и внутри. Птицын под эти рассказы спал, я слушал. Ехать было не скучно.

На второй день, после полудня, мы с Сомовым пошли обедать.

В ресторане было людно. Офицеры, пара чиновников, инженер-путеец с женой. За столиком у окна сидел ротмистр — рослый, с холеными усами, в новеньком кителе — и с ним молодая дама. Я заметил их еще вчера. Точнее, заметил ее: такие лица замечаешь. Лет двадцать, не больше, красивая без всяких скидок, и все время молчит. Говорил за столом ротмистр. Говорил громко, на публику, про свой полк, про свои связи, про то, как в Харбине их ждет квартира в новом доме. Дама смотрела в тарелку и изредка кивала.

Мы сели через два столика, взяли щи и котлеты. Сомов рассуждал о харбинских ценах на овес. Я ел и вполуха слушал — и его, и ротмистра, которого трудно было не слушать. Тот как раз рассказывал жене, каких людей он знает в штабе наместника и как эти люди его ценят. Судя по голосу, ценили его там все поголовно. Дама резала котлету и кивала в нужных местах.

Крик я услышал раньше, чем понял, что это не крик, а его отсутствие.

За столиком жена ротмистра стояла, опрокинув стул, обеими руками держась за горло. Рот открыт — и ни звука. Ни кашля, ни хрипа, ничего. Лицо наливалось багровым. Ротмистр что-то говорил ей, потом вскочил, хлопнул ее по спине ладонью, раз, другой.

Все. Часы пошли. Вот повезло-то девушке.

— Воды! Дайте ей воды! — крикнула жена инженера.

— Воды не давать! — Я уже шел между столиками. — Я врач! Захлебнется!

Классика. Кусок в дыхательном горле, полная закупорка. Она молчит, потому что воздуху нечем идти. Три, от силы четыре минуты — и мозг начнет умирать. А вокруг уже сгрудились: кто-то стучал ей по спине, кто-то совал стакан, официант метался с полотенцем, как будто полотенце тут могло помочь.

— Все выйдите из вагона! — закричал я. — Я врач, я окажу помощь! Всем выйти! Быстро!

Кто-то попятился к дверям. Кто-то, наоборот, полез ближе — поглядеть. В узком тамбуре образовался затор: выходящие уперлись в любопытных из соседнего вагона, и вся эта каша застряла в проходе намертво.

Черт с ними. Некогда.

Дама уже оседала, цепляясь за скатерть. Губы начали синеть. Я знал, что надо делать, — и знал, как это будет выглядеть со стороны. Прием Геймлиха, о котором пока что никто не знает. Мужчина хватает чужую жену сзади, в обхват, и давит ей на живот. При муже. При публике. Прекрасно. Просто прекрасно.

— Ротмистр! — Я повернулся к мужу. — У вашей жены кусок в дыхательном горле. Мне нужно резко сдавить ей живот, снизу вверх, иначе она задохнется. Две минуты у нас, не больше. Вы поняли?

— Что?.. — Он смотрел на меня, как баран. — Живот? Какой живот? Наталья Кирилловна, да что же вы…

— Вы поняли меня или нет⁈

— Не сметь! — Он вдруг налился краской. — Не сметь прикасаться! Я сам! Натали, дыши! Я приказываю!

Приказывает он. Все, бесполезно.

Я обошел его, поднял